нечто странное. Ощущение вытягивания, словно он вытягивал боль через кончики своих пальцев. Ноющая боль утихала с каждым движением его руки, сменяясь покалывающим онемением, которое было почти приятным.
— Следующая часть будет болезненной, — предупредил он затем; его голос смягчился. — Такова цена подобного исцеления. Частица тебя, отданная добровольно.
Я не была уверена, что он имеет в виду, но все равно кивнула. Что значила еще одна частица меня? Я уже потеряла все остальное.
— Умница, — тихо сказал он; слова, казалось, вырвались у него без раздумий. Но по какой-то причине эта простая похвала вызвала слезы на моих глазах. Как давно со мной кто-то разговаривал с чем-то похожим на доброту?
Его рука переместилась на мою грудь, покоясь над сердцем. Сначала не было ничего — просто его ладонь на моей грудине. Затем, без предупреждения, сквозь меня взорвалась боль, такая сильная, что моя спина выгнулась, а зубы сжались в безмолвном крике. Я едва осознала, что он прижал мое лицо обратно к своей шее, а его сильные руки крепко обхватили меня.
Казалось, он проник внутрь меня, сквозь кожу и кости, чтобы ухватиться за что-то жизненно важное в самом моем центре.
Я заскулила ему в шею, отчаянно вцепившись пальцами в его плечи по мере того, как боль усиливалась. Это не было физической раной. Это было что-то более глубокое, более внутреннее. Я чувствовала, как он отрывает часть самой моей сущности, извлекая что-то, о чем я даже не подозревала, что это можно извлечь.
— Еще немного, — прошептал он; его губы коснулись моего виска, голос звучал сильнее, чем раньше. — Ты так хорошо справляешься. Такая храбрая.
Похвала не должна была иметь значения, не тогда, когда меня разбирали на части изнутри, но почему-то она имела. Я сосредоточилась на его голосе, на ровном ритме его дыхания, используя его как якорь на пике боли.
Затем, так же внезапно, как и началось, все прекратилось. Ощущение разрыва прекратилось, оставив после себя странную пустоту — полое пространство там, где когда-то жило что-то жизненно важное. Я обмякла в его руках, безмерно истощенная; мое тело вдруг стало слишком тяжелым, чтобы держаться прямо.
— Вот и все, — сказал он, и в его тоне явно слышалось удовлетворение. — Все закончено.
Я хотела спросить, что он забрал, какую часть себя я только что отдала, но сознание уже ускользало. Мир начал меркнуть, края реальности размывались в утешительной тьме. Последнее, что я почувствовала, это как его руки крепче обняли меня, прижимая к груди так, словно я была чем-то драгоценным, а не сломленным. Это были не холодные объятия смерти, по которым я тосковала, а нечто более теплое, более сложное, возможно, нечто, о чем я мечтала еще до этих подземелий.
Пока тьма утягивала меня на дно, я почувствовала, как губы моего предвестника коснулись моего лба — так легко, что мне могло это только показаться.
— Спи, ишера, — прошептал он. — Для смерти еще будет время.
Часть третья. Пытки.
Пробуждение лихорадки
Я очнулась от непривычного ощущения чистоты: моя кожа больше не была покрыта слоем многонедельной грязи и пота.
Осознание приходило медленно, просачиваясь сквозь туман угасающих лихорадочных снов. Мои глаза оставались закрытыми, пока я каталогизировала каждое новое открытие: грубая ткань чистой сорочки на коже, что-то податливое под спиной вместо голого камня, отсутствие того обжигающего жара, который пожирал меня изнутри. Но за этими внешними изменениями скрывалось нечто более глубокое. Пустота за ребрами, словно что-то жизненно важное было вырезано, оставив лишь эхо там, где когда-то была субстанция.
Мои пальцы скользнули к груди, нажимая на кость, словно желая подтвердить, что физическая структура осталась нетронутой, несмотря на странную пустоту. Движение отозвалось тупой болью, разлившейся по мышцам — остаток лихорадки, задержавшийся в суставах.
Я наконец открыла глаза и увидела знакомую темноту своей камеры, которая теперь стала чуть более сносной благодаря тонкому матрасу подо мной и скудному одеялу, скомканному на талии. Такие простые удобства, но они казались почти роскошью после недель на голом камне в грязи. Мои волосы тоже казались чистыми — все еще влажными на кончиках, как будто кто-то вымыл их, пока я спала. От мысли о том, что невидимые руки прикасались ко мне, пока я была без сознания, по коже побежали мурашки.
Фрагменты памяти всплывали на поверхность — бессвязные образы и ощущения с пика моей лихорадки. Голос Валена, настойчивый и напряженный. Сильные руки, поднимающие меня. Другая камера. Звон цепей и сделка, заключенная во тьме. Затем боль, не похожая ни на одну из тех, что я когда-либо знала. Разрыв не плоти, а чего-то более глубокого, более фундаментального. Разрыв самой себя.
Мой предвестник. Смерть. Другой пленник. Воспоминания сгустились вокруг него: его голос, его прикосновение, ощущение того, как меня баюкают, прижимая к нему, пока что-то вырывают изнутри меня. Казалось, он исцелил меня, но какой ценой? Какую часть себя я отдала в обмен на это нежеланное продолжение моих страданий?
Когда я заставила себя сесть, пустота в груди сместилась, как жидкая тень, послав по телу волну головокружения. Я оперлась одной рукой о пол, и когда зрение прояснилось, я обнаружила, что не одна.
Вален сидел на деревянном табурете прямо за решеткой моей камеры, наблюдая за мной с терпеливой интенсивностью. Его неподвижность была неестественной, напоминая о том, что это бессмертное существо носит кожу короля. Он моргал недостаточно часто, не переносил вес с ноги на ногу, как это сделал бы смертный. Только его глаза двигались, отслеживая каждый мой рывок и дрожь с расчетливым интересом.
Я встретила его взгляд, отказываясь отводить глаза, несмотря на усталость, все еще сковывавшую мои конечности. Тишина между нами растянулась, вибрируя невысказанными угрозами и обещаниями. Его лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовала, что за этой тщательной маской что-то скрывается — возможно, удовлетворение от того, что я продолжаю существовать, или предвкушение грядущих страданий.
— Почему ты не дал мне умереть? — Мой голос, когда я нарушила тишину, прозвучал хрипло, царапая горло, как песок.
Уголки губ Валена дрогнули — не совсем улыбка, но признание нанесенного удара.
— А ты бы этого предпочла? — спросил он легким тоном, словно обсуждая погоду, а не мое горячее желание небытия.
— Ты знаешь, что предпочла бы. — Я пошевелилась на матрасе, проверяя свои все еще слабые конечности.
Вален склонил голову, по-птичьи любопытный.
— Именно поэтому я и сохранил тебе жизнь. — Он слегка подался вперед, уперев локти в колени; его черные глаза впились в меня.
Я почти рассмеялась над этой мелочной жестокостью. Ну конечно.
