Задыхаясь, Бёрр прикрыл глаза.
– Это мои дети. – Талис схватил Бёрра за подбородок и заставил смотреть на нас. Тот раскрыл глаза, его лицо перекосилось от крепкой хватки Талиса и исказилось от страха. – Они священны и неприкосновенны. Как ты посмел?
– Талис. – Да Ся встала.
Ее голос зазвучал, как удар храмового колокола.
– А вот от тебя я бы хотел слышать «властелин». – Когда Талис посмотрел на нее, брови у него поползли вверх и на лице расцвела улыбка. – О-о, смотри-ка, она меня сейчас отчитает. Как это мило!
– Вы сделали из нас орудия. – Да Ся стояла босая на колкой траве, и пахнущий хлебом ветер бросал пряди волос ей на лицо, но она выглядела божеством больше, чем Талис. Намного больше. – Вы когда-нибудь задумывались, что суть орудия – в том, что оно будет работать в любых руках?
Талис не ответил, но его лицо успокоилось, и улыбка медленно сошла на нет.
Я посмотрела на Бёрра, посмотрела на кровь на руках Талиса.
– Я уже прошла через это. – Мне вспомнилось то мгновение на борту ударного корабля: кровь между пальцев ног, пистолет, ставший продолжением руки. – Я могла его убить. Я отпускаю его.
Тот самый point vierge. Мгновение, за которое я обрела себя, хотя и была испугана. Я отвоевала у страха свою душу.
Я посмотрела на Талиса:
– Я хочу его отпустить.
Талис недоуменно глянул на меня и выпустил подбородок Бёрра.
– Чё, серьезно?
Я не ответила. Я была вполне серьезна и знала, что он это понимает.
Талис отступил назад. Последовало долгое молчание.
– Прекрасно, – сказал он.
– Что? – не понял Толливер Бёрр.
– Прекрасно, – повторил Талис. – Иди.
Бёрр смотрел на него, разинув рот.
– Саскатун, – одним пальцем Талис показал на нехоженую прерию, – это туда. Иди.
Бёрр с идиотским видом встал. Можно было чуть ли не воочию увидеть, как вокруг головы у него роятся вопросы, как звезды после удара. Талис ничего не сказал. Мы все смотрели на Бёрра. И все молчали. Бёрр переводил взгляд с одного лица на другое – и вдруг сорвался с места и, обогнув воронку, неуклюжей трусцой припустил по равнине.
– Как скучно, – махнул рукой Талис в сторону уменьшающейся фигурки Бёрра. – Еще и в живых останется, не ровен час.
– Нет, – сказал Элиан, который однажды уже отправился тем же путем. – Скорее всего, нет.
Глядя, как Бёрр скрывается из виду, Талис почесал за ухом, как собака.
– Ну ладно. Две вещи. Первая: Грета, мама хочет с тобой поговорить. Вторая: кто-нибудь знает, как стерилизовать скальпель?
В соответствии с моей слегка видоизмененной политикой «не потакать», я не стала спрашивать про скальпель. Не знаю, хотелось ли мне знать ответ. В конце концов, я прошла у палача мастер-класс по нагнетанию тревожных предчувствий и выучила, что неведение может оказаться милосерднее знания.
Когда никто не отозвался, Талис помрачнел, но упорствовать не стал. Он взял меня под руку и отвел обратно в обитель, в мизери.
Откуда-то – из экипировки камберлендцев? – он раздобыл планшет из смартплекса размером со сложенный вдвое лист бумаги. Я села с ним за стол для карт. Планшет был из мира Галифакса, он не принадлежал к миру обители, но лег мне в руки удобно, как книга, и так было намного лучше, чем с дрожью видеть, как лицо матери занимает знакомый экран учителя.
И все же мне пришлось сделать глубокий вдох, и еще один, и еще, прежде чем активировать устройство. Талис вертелся рядом.
– Мама, – сказала я.
Экран ожил. Я увидела личного секретаря матери – он поспешно мне поклонился, – а потом увидела и саму мать, которая опустилась в кресло, хрустнув бархатом. Тяжелые кудри ее парика были забраны сеткой с драгоценными камнями, но очки она надела обычные, с проволочной дужкой. По ним я поняла, что она встречается со мной не официально, а по-дружески.
– Грета… – Она посмотрела мне за плечо. – Благодарю вас, властитель Талис.
– Да ладно. Не за что, чего там.
– А теперь не будете ли вы любезны оставить нас? «Брысь» – так, кажется, говорят?
Обожаю свою мать.
Талис поднял брови, а потом размашисто поклонился:
– Как вам будет угодно.
И добавил:
– Грета? – В качестве прощания он положил руку мне на плечо. Пальцы коснулись чувствительных участков, которые он заживлял. – Дальше у нас по плану хирургическая операция. Встретимся в твоей комнате.
И не успела я сказать, что категорически не желаю видеть его у себя в комнате, он ушел.
– Операция?
Голос у матери срывался. Она делала ровно то же, что раньше сделала бы и я: ради сохранения моего достоинства оставляла мне пространство для маневра.
– Не надо, – сказала я. – Ты и так уже далеко…
Она, казалось, сидела так близко, что я могла ее коснуться, дотянуться до нее, как до книги на полке. Я положила пальцы на смартплекс. Но понимала, как это будет для нее выглядеть. Она сидела за туалетным столиком, за которым принимала частные звонки. Я, вероятно, заняла место ее отражения, словно запертая за стеклом, и потянусь к ней из зеркала.
– Ты так далеко, – повторила я.
– И очень жалею об этом. Жаль, что я всегда была так далеко.
Она прикоснулась пальцами к моим пальцам. Я ничего не почувствовала. В сетке, поддерживающей ее волосы, сияли жемчужины и сапфиры.
– Грета, эта передача… Этот яблочный пресс…
Да, вот слова, которые я больше никогда не смогу слушать спокойно. Мне почудилось, что в ушах все еще звучат крики.
– Не падай в обморок. – Мать приблизилась к экрану, от ее дыхания начинало туманиться разделяющее нас зеркало. – Может, позвать на помощь? Отец аббат!
Но его здесь не было. Были только я и она, и расстояние между нами.
Я глубоко вздохнула. Обе вздохнули. Касаясь друг друга кончиками пальцев, мы заставили себя успокоиться и опустили руки.
– В наше время мы не знали… – Ее взгляд метнулся за меня, к изгибу стены, который скрывал серую комнату. – А ты? Ты знаешь… что будет делать Талис?
Даже сейчас она не могла отказаться от кодированной речи обители. «Ты знаешь, что будет происходить в серой комнате? Ты знаешь, как ты умрешь?»
Как мне ей объяснить?
Она торопилась с прощаниями.
– Я только хотела сказать… сказать…
– Мама, – перебила я, и она разом замолчала.
У нее были ярко-синие глаза, подернутые дымкой, как у меня на том злополучном портрете. В них читалась покорность, которая ужасала больше, чем горе. Мне вдруг пришло в голову, что она весь день ждала, чтобы поговорить со мной, и, возможно, считала меня уже мертвой. Война объявлена. Всадник прибыл – да еще какой Всадник! Я просто обязана уже была быть мертвой. И все же она готовилась к звонку, ждала. Интересно, сколько она была готова ждать.
