Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

— Ты пряталась за одной и той же шторой.

— Зато красивой.

Я поцеловала её в лоб. Кожа была прохладной, с лёгким запахом сандала, фиалки и жасмина.

— Очень красивой. Ты даже прятаться умела красиво. Как леди!

Лотти улыбнулась. Потом улыбка дрогнула.

— Поэтому я хочу, чтобы ты осталась. И вышла замуж за Лагерта.

Мир вокруг нас словно стал тише. Солнечный свет на полу побледнел. Воздух сделался тонким, прозрачным.

— Только...

Она вдруг посмотрела на меня совсем по-детски. Испуганно. Так смотрела, когда в семь лет боялась, что я забуду про чаепитие у кукол, на которое меня пригласили в детскую.

— Меня не забывайте, хорошо?

— Милая...

Голос мой сорвался. Я почти не могла говорить от слёз.

— Мы никогда тебя не забудем, — шептала я.

— Обещаешь?

— Клянусь, — простонала я, понимая, что не хочу, чтобы этот сон заканчивался.

— И ему скажи.

— Скажу.

— И малышу, — прошептала Лотти, выдыхая мне в плечо.

— Каждый день. Он будет знать, что ты его мама. Обещаю.

Лотти кивнула. Потом медленно поднялась. Я увидела, что её платье стало светлее, прозрачнее, сквозь ткань проступал солнечный свет.

— Мне пора.

Я схватила её за руку. Пальцы были прохладными, почти невесомыми. Сердце испуганно дёрнулось. Нет, пожалуйста… Не надо…

— Нет. Подожди.

Она уже становилась прозрачнее. Свет проходил сквозь её волосы, сквозь её руки, сквозь всё.

— Подожди, милая! Как ты хотела назвать сына?

Лотти улыбнулась. Тихо. Светло. Так, как улыбаются только перед тем, как уйти навсегда.

— Я напишу.

— Нет! — закричала я, опомнившись.

Я потянулась к ней.

— Лотти!

Но пальцы прошли сквозь воздух.

Она таяла.

Растворялась в солнечном пятне на полу. Как дым. Как туман. Как всё, что я теряла в этой жизни.

— Лотти!

Я проснулась от собственного крика.

Горло было сухим, саднящим, будто я кричала часами. Подушка была мокрой. Лицо тоже. Я села рывком, задыхаясь, не сразу понимая, где нахожусь.

Тёмная комната. Тусклый свет камина, отбрасывающий длинные пляшущие тени на стены. Одеяло, сбившееся у ног. Простыня липла к телу, холодная от пота.

Кресло рядом с кроватью было пустым.

— Лотти...

Я спустила ноги на пол. Пол был холодным под босыми ступнями. Сердце колотилось так, будто я бежала. В висках пульсировало, во рту стоял металлический привкус.

Я не думала. Не рассуждала. Просто схватила халат, накинула его поверх ночной сорочки, сунула ноги в домашние туфли и выбежала из комнаты.

Коридоры мелькали один за другим. Тусклые светильники на стенах, длинные тени, запах дерева и воска. Лестница казалась такой бесконечной. Каждая ступень отзывалась глухим ударом в грудной клетке. Холл. Дверь.

Холод ударил в лицо. Ночь пахла мокрой травой и землёй. Где-то далеко, за верхушками старых вязов, глухо и лениво прокатился гром. Воздух был тяжёлым, насыщенным, с той самой предгрозовой плотностью, от которой закладывает уши.

Я побежала к семейному кладбищу за домом.

Трава была мокрой, тяжёлой. Подол халата сразу намок, холодная вода просочилась к щиколоткам. Туфли скользили по земле, холод пробирался до костей, до самого мозга. Я бежала, и волосы хлестали меня по лицу, и дыхание рвалось клочками, и внутри что-то кричало — не голосом, а всем телом.

Я слышала за спиной шаги.

Быстрые. Тяжёлые. Те самые, которые я научилась узнавать — бесшумные, когда он хотел, и тяжёлые, когда спешил.

Но не остановилась.

Не могла.

Могила Лотессы темнела среди других плит. Белый мрамор, серый от ночной сырости, с той самой надписью, что она въелась в сетчатку.

Я добежала до неё и остановилась, тяжело дыша. Руки упали на колени, я согнулась, хватая ртом воздух.

На камне не было ничего.

Ни куклы. Ни брошки. Ни следа.

Только мокрая плита, тёмная от ночной сырости.

Я смотрела на неё и чувствовала, как реальность возвращается. Жестокая. Холодная. Пустая.

Сон. Просто сон.

Игра измученного мозга, отравленного лекарством и горем. Попытка сердца простить себя. Я закрыла рот ладонью.

— Нет...

Кто-то накинул мне на плечи шаль. Тёплую. Сухую. Пахнущую камином и им — тем самым дымным, терпким ароматом, который теперь был для меня запахом его присутствия.

— Что случилось? — Лагерт повернул меня к себе. — Аннарита, что? Я просто вышел к ребенку. Он капризничал. Решил проверить… А потом вижу, как ты бежишь на улице…

Его руки легли на мои плечи. Крепко. Но осторожно. Я чувствовала, как его пальцы дрожат — едва заметно, но я чувствовала.

— Она мне приснилась, — прошептала я, сама не веря собственным словам.

Он замер.

— Лотти приснилась мне, — добавила я, кусая губы.

Лицо генерала изменилось. Совсем немного. Мышца на скуле дёрнулась, губы сжались тоньше. Но я увидела. Боль. Ту самую, которую он прятал за слоями мундира и приказов.

Он притянул меня к себе, и я уткнулась лбом в его грудь. Ткань рубашки была тёплой, влажной от дождя. Под ней билось сердце — слишком медленное для человеческого, слишком тяжёлое.

— Она просила... — начала я и не смогла договорить.

Горло сжалось.

— Тише, — послышался шелест его голоса.

Он обнял меня. Одной рукой — за плечи, другой — за затылок, прижимая мою голову к своей груди. Я слышала, как он дышит. Ровно. Глубоко. Так, как дышат, когда пытаются не заплакать.

— Просто сон, — прошептала я. — Наверное, просто сон.

Лагерт молчал.

Я закрыла глаза, а потом открыла, глядя на могильную плиту, как вдруг увидела тонкие светлые линии. Словно кто-то провёл пальцем по влажной пыли.

Я резко отстранилась.

— Погоди… — прошептала я, присматриваясь к плите.

— Что?

— Там… — я не знала, что ответить. Сердце гулко забилось в груди.

Я подошла ближе. Колени ударились о землю и мокрую траву. Сердце перестало биться. Совсем. На одну длинную, страшную секунду.

На камне было написано одно слово. Тонко. Неровно. Будто маленьким пальчиком.

“Мориор”.

Я коснулась букв. Они были настоящими.

Влажная пыль разошлась под моей рукой, оставив на пальцах холодный, липкий след.

— Я напишу… — прошептала я, вспоминая сон.

Голос Лотти прозвучал в памяти так ясно, будто она стояла рядом. Так же тихо. Так же светло.

Я медленно опустилась на колени. Трава была холодной, мокрая ткань прилипла к коже.

— Его зовут Мориор, слышишь! Она хотела его так назвать! — закричала я, не веря своим глазам. — Она сказала, что