банально. Богатая пациентка. Дорогие лекарства. Вечные приёмы. Некоторые врачи очень любят подобные способы заработка.
Доктор молчал. Я видела, как он пытается собраться. Как он перебирает в голове варианты — отпираться, напасть, сослаться на врачебную тайну, на авторитет, на что угодно. Но генерал не давал ему воздуха. Каждое его слово было как ещё одна доска в стене, которую он возводил между Арчибальдом и выходом.
— Я даже подумал, что вы обычный мошенник. Лечите человека так, чтобы он никогда не выздоровел. Доходно. Удобно. Безопасно для вашей репутации и кошелька.
Он помолчал. Потом посмотрел доктору прямо в глаза.
— Но после того, что я услышал сегодня...
Его голос стал холоднее льда. Не того, что бывает зимой на улице. А того, что живёт на дне колодцев, куда не падает солнце.
— ...я начинаю подозревать совсем другое.
Пауза затянулась. Я чувствовала, как моё собственное сердце бьётся где-то в горле — часто, неровно, как у птицы, попавшей в клетку.
— Вы вовсе не хотели, чтобы маркиза выздоровела. Потому что здоровая женщина перестаёт нуждаться в своём враче.
Генерал слегка наклонился вперёд. Я увидела, как напряглись мышцы на его шее — тонкие, тёмные, почти незаметные. Чешуя. Он не прятал её. Не сегодня.
— А больная… Никогда не сможет от вас отказаться. Она будет ждать ваших визитов. Ваших советов. Ваших лекарств. Будет доверять только вам. И однажды...
Генерал перевёл взгляд на меня. Потом снова на Арчибальда.
— ...окажется достаточно одинокой, чтобы принять ваше предложение руки.
Улыбка медленно исчезла с лица доктора. Не сошла — исчезла, как стирается мел с доски. Впервые за всё время нашего знакомства я увидела в его глазах не сочувствие. Не заботу. Не профессиональную отстранённость.
А страх.
Настоящий. Живой. Тот, который нельзя спрятать за маской, потому что маска уже упала.
Я сидела неподвижно. Руки мои лежали на коленях — я не помнила, как они туда попали. Голова гудела. В висках пульсировало — часто, болезненно, как от удара.
Так вот оно что.
Так вот почему я пила эту гадость месяцами. Так вот почему каждый мой приступ он встречал с таким спокойным сочувствием. Так вот почему он говорил мне, что организм не восстановится. Что я должна беречь себя. Что мне нужен постоянный уход.
Он не лечил меня.
Он меня привязывал к себе.
Медленно, по капле, превращал в ту самую больную женщину, которая не сможет от него отказаться. Которая будет ждать его визитов, как ждут воздуха. Которая однажды, оставшись совсем одна, согласится на всё — лишь бы кто-то был рядом.
Меня затошнило. Не от лекарства. От осознания.
Я посмотрела на свою руку — ту самую, которую он держал. Кожа на ней была бледной, с тонкими синими венами. Рука женщины, которая пережила яд. Которая пережила смерть дочери. Которая пережила осаду, карету, дождь, шкаф, приступы.
И которая только что узнала, что на самом деле она здорова, и что всё это время её травили. Медленно. Методично. С заботливой улыбкой и тёплыми словами.
— Вы... — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Вы говорили мне, что я красивая женщина. Что я заслуживаю лучшей жизни.
Доктор не ответил. Только опустил глаза.
— Вы целовали мою руку, — продолжила я, и каждое слово давалось мне с трудом, как камень, который тащат в гору. — Говорили, что слишком молоды, чтобы хоронить себя вместе с дочерью.
Он молчал.
— Вы знали.
Я подняла на него взгляд. Впервые за всё время — без страха. Без боли. Без горя. Только с холодной, прозрачной ясностью, которая наступает после того, как все слёзы уже выплаканы.
— Вы знали, что я отравлена. И использовали это.
Арчибальд медленно поднял глаза. В них не было раскаяния. Только расчёт — лихорадочный, отчаянный, как у человека, который понимает, что загнан в угол.
— Маркиза... — начал он, и голос его дрогнул. — Вы не понимаете...
— Я понимаю, — тихо сказала я. — Я понимаю всё.
Генерал не шевельнулся. Только посмотрел на меня — коротко, внимательно. И в этом взгляде было что-то, чего я не ждала. Не жалость. Не сочувствие.
Уважение.
— Продолжайте, доктор, — произнёс он ровным тоном. — Нам всем интересно узнать, как именно вы планировали объяснить маркизе, что её организм разрушен, но вы готовы взять на себя заботу о ней. Как муж.
Арчибальд открыл рот. Закрыл. Сглотнул.
— Это... Это было бы милосердием, — наконец произнёс он, и голос его стал тонким, ломким. — Она страдала бы меньше… Я был бы хорошим мужем.
— Милосердием, — повторил Лагерт. И усмехнулся. — Вы называете милосердием отравление? Так вы, получается, убийца, доктор?
Он встал. Медленно, без спешки. Я увидела, как его тень упала на доктора — длинная, тёмная, накрывшая его целиком.
— Хотите, я вам открою тайну, — произнёс генерал, и в его голосе впервые за весь разговор появилась та самая вибрирующая нота, от которой у меня всегда бежали мурашки. — Она не сможет выйти за вас замуж только потому, что уже приняла предложение.
— От кого? — дёрнулся доктор, глядя на меня.
— От меня. И как только закончится траур, она станет моей женой. Герцогиней Моравиа. Это чтобы вы не строили больше планов.
Доктор побелел. По-настоящему. Не только у висков — весь, до кончиков ушей.
— Да как вы можете! Это же… это же такой скандал!
— Ну и что? — согласился Лагерт. — Мы не являемся с ней кровными родственниками. К тому же, многие аристократы вполне себе могут жениться сначала на одной сестре, а после её смерти посвататься к другой. И общество их не осуждает.
Он кивнул на заключение.
— Так что правда за правду. Вы раздуваете дело о смерти маркиза Парса. Я отправляю заключение канцлеру. К утру ваш лицензионный совет соберётся на экстренное заседание. К обеду о вашем деле будут знать все врачи в столице. К вечеру вас не пустят ни в один приличный дом — даже чтобы ноги обогреть.
Арчибальд встал, а потом медленно, очень медленно сел в кресло. Ноги его, видимо, перестали держать.
— Как вам такое предложение? — заметил генерал, глядя ему прямо в глаза. — А чтобы подкрепить его, я могу и проверить, от чего умерла моя супруга. Как вы думаете, стоит ли потревожить ее тело? Или мы все-таки избежим этого?
Доктор долго смотрел на печать Академии. Потом
