перевёл взгляд на генерала.
Потом — на тетрадь. Дрожащей рукой он медленно снял очки и закрыл глаза.
— Полагаю... Выбора у меня нет, — кивнул доктор, шумно вздыхая.
— Выбора у вас нет. Учтите, вам придётся показывать свой профессионализм в других домах, надеюсь, вы это понимаете, — заметил генерал. — После того, что случилось, я вас на порог не пущу.
Доктор встал, закрыл чемоданчик дрожащими руками и направился к выходу.
Я осталась сидеть, как статуя.
— И вы… вы так просто его отпустили? — прошептала я сквозь слёзы. — Человека, который был виновен во всём, что случилось? Просто взять и отпустить…
— Тише, моя девочка, — послышался голос. — Тише…
— Да что «тише»! — прошептала я. — Я никогда его не прощу. Как только я поправлюсь, я… я убью его! Я действительно это сделаю, если у вас не хватило совести!
В коридоре послышались шаги. — Господин, доктор уехал, — произнёс Грейвс.
— Хорошо, — кивнул Лагерт, обнимая меня.
— Кучер предупреждён, — добавил дворецкий.
— Хорошо, — кивнул генерал.
— Ось кареты подпилена, — шёпотом произнёс Грейвс, а я резко посмотрела на Лагерта, не веря своим ушам.
— Дело сделано, господин, — заметил дворецкий так, словно только что не отчитался о будущей смерти, а предложил утреннюю газету. — Может, чаю? Или бульон? Мадам не хочет бульона? Кухарка специально готовила его для вас.
— Несите, — кивнул генерал, не давая мне открыть рот.
Я сидела в его руках и чувствовала себя преступницей. То, чего так боялась Лотти, сбылось. И я не знала, что делать.
— Мне кажется, что это — предательство Лотти, — прошептала я, положив руку поверх его руки.
— Почему? — послышался шёпот. Я чувствовала, как он вдыхает запах моих волос.
— Не знаю. Просто кажется… — прошептала я, чувствуя, как в горле пересохло.
— Ты думаешь, что я перестану любить её? Перестану беречь её память? В чём предательство? В том, что мы вместе будем беречь её память? В том, что ребёнок будет воспитываться в любящей семье?
Я вцепилась в его рукав.
— Она так этого боялась, — шептала я, глядя на тетрадь. — Она так ревновала… Прости… Я не могу принять твоё предложение… Я… не могу её предать.
ЭПИЛОГ
А эта тайна жгла меня изнутри. Каждый день. Каждый раз, когда ты спрашивала о нем. Каждый раз, когда улыбалась его портрету.
Лотти всхлипнула. Звук был тонким, детским, таким, каким он был, когда ей было семь и она боялась грозы.
— Я поверила доктору...
— Тише.
— Я поверила, что ты... что ты… — задохнулась она слезами.
— Тише, милая.
— Я так виновата, — ее голос дрогнул.
— Нет.
Я взяла её лицо в ладони. Кожа была тёплой, влажной от слёз. Я смотрела в её глаза — свои же глаза, только моложе, только наивнее — и чувствовала, как внутри что-то рвётся, тихо, беззвучно.
— Нет. Виновата не ты. Вовсе не ты. Твоей вины тут нет, — убеждала я ее, глядя в ее глаза.
— Я ревновала тебя, — прошептала Лотти, сжимая губы. Слёзы текли по ее лицу.
— Тебя просто обманули. Меня тоже обманули. Ничего страшного не случилось, — утешала я.
— Я ненавидела тебя за то, чего ты не делала.
— Но ты была моей дочерью. И даже если бы ненавидела меня по-настоящему, я все равно любила бы тебя.
Она заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут люди, которые давно разучились кричать.
Я снова обняла её. И в этот миг почувствовала такое счастье, что от него стало больно. Физически больно — как от удара в грудь. Как от слишком яркого света, к которому отвыкли глаза.
Я держала свою дочь. Свою девочку. Моё золотоволосое солнышко.
Пусть во сне. Пусть на несколько минут. Пусть после смерти. Но держала.
— Мама, — прошептала Лотти.
— Что, милая? — прошептала я. Каждое ее слово было бесценным. Каждая ее слезинка была сокровищем.
— Не уезжай из поместья, — прошептала она, вытирая слезу.
Я замерла.
— Останься с ними.
Я погладила её по спине. Чувствовала, как под пальцами движутся лопатки, как она дышит.
— Я останусь. Обещаю. Я не брошу твоего сына, — прошептала я, чувствуя, как у меня дрожат руки.
Она отстранилась и покачала головой. В её глазах снова блеснули слёзы.
— Нет. Ты не поняла.
— Что, милая?
— Соглашайся.
— На что? — растерянно спросила я.
Лотти сжала мою руку. Её пальцы были тонкими, прохладными, но живыми.
— На предложение.
Я перестала дышать.
— Нет… — испуганно прошептала я.
— Да, мамочка, — кивнула Лотти, шмыгая носом, как в детстве.
— Лотти...
— Я хочу, чтобы мой малыш был счастлив, — произнесла она.
Она говорила быстро, будто боялась не успеть. Будто время уже начало таять вокруг неё, как воск свечи.
— Я не хочу другую маму для него. Чужую женщину. Она не будет любить его так, как умеешь любить ты.
Слёзы снова сорвались с её ресниц.
— Кто-то должен позаботиться о них.
— Ты же сама ревновала, — прошептала я, растерявшись окончательно от ее слов.
Лотти опустила глаза.
— Я была глупой.
— Нет.
— Была. Испуганной. Отравленной чужими словами. Мне казалось, что если ты войдёшь в комнату, все сразу увидят тебя. Не меня. Только тебя. Потому что ты всегда была очень красивой.
Она слабо улыбнулась. Уголком рта. Так, как улыбалась, когда была совсем маленькой и стеснялась собственной радости.
— А теперь я понимаю... Я просто хотела быть такой же, как ты.
Я не выдержала и снова прижала её к себе. Её волосы щекотали мне подбородок. Её дыхание было тёплым у моей шеи.
— Я хочу, чтобы ты была рядом с ними, — прошептала она, обнимая меня так же крепко, как я её. — Я знаю, как сильно ты будешь любить его. Как будешь ругать за грязные коленки. Как будешь украдкой подкладывать конфеты под подушку.
Я всхлипнула.
— Помнишь, как мы играли в прятки? — спросила Лотти, а её лицо прояснилось.
— Помню.
— Ты всегда делала вид, что не можешь меня найти, — заметила она с улыбкой, вытирая слёзы.
— Конечно.
— А я думала, что очень хорошо прячусь.
Я рассмеялась сквозь слёзы. Звук
