вообще не разговаривать.
Я замечаю его, с грозным выражением лица, на противоположной стороне бара, не там, где он обещал быть.
И снова встречаюсь взглядом с Самантой, и злость покидает меня резким рывком. Остаётся только усталость. Я заставляю себя улыбнуться.
— Я, правда, рада за тебя, Сэм. И желаю тебе всего самого лучшего.
Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но Саманта хватает меня за руку.
— Гарриет, подожди.
Сердце делает в груди обнадёживающий скачок.
— Семейное фото будет через несколько минут. Мама захочет, чтобы ты осталась.
Я моргаю, и надежда превращается в пепел.
— Точно, — говорю я. Как я могла забыть? Любимое представление моей матери за вечер. Когда она художественно расставляет нас перед рождественской ёлкой и продевает руку под мою, притворяясь, будто никогда в жизни не была счастливее. — Я подойду туда.
Маска Саманты соскальзывает.
— Гарриет, — говорит она снова, но тут же имя звучит громче и с куда большим ядом в шести метрах позади меня.
— Гарриет, — шипит моя мать, маршируя по танцполу на шпильках. Она вежливо улыбается каждому, мимо кого проходит, но мне не достается, ни капли доброты. Она обхватывает пальцами мою руку и тянет меня к себе. — Где, скажи на милость, ты нашла этого мужчину и почему он здесь?
Моё внимание мечется через её плечо к Нолану, растерянному. Наши взгляды встречаются, и его брови сходятся в тяжёлую линию. Он делает глоток своего напитка, затем отставляет бокал и медленно направляется ко мне.
— Я тебе говорила. Он мой друг.
Я думала, Нолан сможет уклониться от вопросов с помощью какого-нибудь призрачного дымового занавеса, который всегда его окружает. Но моя мать полностью сосредоточена на его присутствии. Полагаю, это ещё одна из вещей, которые для него меняются.
Лицо матери искажается.
— Он грубиян, вот кто он. Ты знаешь, что он мне сказал?
Во мне вспыхивает горячая, защитная раздражённость. Что бы Нолан ни сказал, я ни секунды не сомневаюсь, что она это заслужила или сама спровоцировала. Я выдёргиваю руку из её хватки.
— Мне всё равно, что он сказал.
Она разевает рот. Я никогда в жизни не огрызалась на мать.
Странно… освобождает.
— Что за тон такой?
— Мой тон. Мои волосы. Моё платье. Мой спутник. Есть ещё какие-нибудь прегрешения, которые ты хотела бы добавить в список на сегодня?
Она отшатывается, оскорблённая.
— Что на тебя нашло?
Я думаю о маленькой девочке с деревянной лодочкой, крепко зажатой в кулаке. Впервые в жизни мне кажется, что на меня нашла я сама.
— Всё в порядке? — спрашивает Нолан, подходя ко мне и кладя руку на привычное место у меня на пояснице.
Я пытаюсь заземлиться. Я пришла сюда не ссориться. Пришла не устраивать сцену.
Я пришла, потому что думала, что держу дверь открытой, но петли отвалились уже давно. Нет смысла строить отношения с людьми, которым они не нужны.
— Всё нормально, — говорю я, уставшая до самых костей. — Ты как?
Часть напряжения сходит с его лица.
— Всё хорошо, любовь моя. Готова ехать домой?
Любовь. Дом. Эти слова звучат как желание, загаданное на падающую звезду. Мне хочется обхватить их пальцами и вжать в кожу, чтобы, когда он исчезнет, и я останусь одна, я могла помнить, каково это — быть обожаемой. Пусть даже совсем недолго.
— Да, — я слабо улыбаюсь. — Поехали домой.
— Абсолютно нет, — вмешивается моя мать, снова хватая меня за запястье. Не знаю, хочет ли она удержать меня силой или просто требует внимания. В любом случае это совершенно не в её характере. Ногти впиваются мне в кожу. — Мы ещё не сделали семейное фото.
Лицо Нолана темнеет.
— Советую вам убрать от неё руки.
— А я советую вам держать своё мнение при себе, когда речь идёт о моей дочери, — в глазах матери вспыхивает эмоция, ещё одна трещина в её привычной сдержанности. — Полагаю, за один вечер вы и так сказали более чем достаточно.
Я вырываюсь из её хватки, накрывая ладонью полумесяцы следов. У меня были небольшие ожидания, но этот вечер оказался катастрофой. Всё пошло не так, как я думала.
И всё же трудно переживать о том, что подумает обо мне семья, когда я и так знаю — они думают худшее. Почему бы не попробовать что-то новое? Почему бы не попробовать… не стараться?
— Что ты ей сказал? — спрашиваю я Нолана.
— Он назвал меня дурой, — торопливо отвечает мать. — Никогда в жизни со мной так не…
— Я сказал, что она поступает глупо, — поправляет Нолан, не сводя с меня взгляда. — Я сказал, что она глупо распоряжается невероятной привилегией — быть любимой тобой, предпочитая вместо этого критику, — его взгляд резко взмывает к моей матери и задерживается. — Именно это я сказал. Слово в слово.
Мать сокращает расстояние между ними наполовину, подходя так близко, как это вообще позволительно в высшем обществе Аннаполиса.
— И что даёт тебе право говорить такие вещи? Ты ничего не знаешь о наших отношениях.
— Я знаю достаточно, — просто отвечает он.
Он видел достаточно.
Я кладу ладонь ему на грудь. Я боюсь, что если слишком пристально вглядеться в то, что он только что сказал, я разорвусь по швам прямо здесь, у края танцпола.
Никто никогда не защищал меня.
— Я хочу домой, — говорю я, голос напряжён.
Он кивает, переводя взгляд между мной и моей матерью.
— Если ты уверена.
— Уверена.
Я тяжело сглатываю и касаюсь дрожащей рукой щеки. Лицо онемело. Пальцы холодные. В ушах гудит всё громче, по мере того как давление в груди растёт и растёт. Я стою на краю чего-то. Вот-вот подрежу себе крылья и посмотрю, как далеко упаду. — Ты не мог бы взять моё пальто? — прошу я. — Я встречу тебя у двери.
Он выглядит так, будто хочет возразить. Я сжимаю его руку.
— Пожалуйста, — добавляю я.
— Да, хорошо, — говорит он.
Нолан задерживается ещё на мгновение, затем наклоняется вперёд и касается губами места прямо над моим ухом. Его магия скользит по моей шее в утешении, легче его прикосновения и вдвое теплее.
— Я буду ждать.
— Мы всё ещё не сделали фотографию, — говорит моя мать, тщательно сохраняя нейтральное выражение лица, пока Нолан пробирается через танцпол. «Вальс цветов» из «Щелкунчика» лениво звучит вокруг нас, и я едва не смеюсь. Я чувствую себя цветком. Чем-то хрупким, тянущимся к свету на дрожащем стебле. Вечно так отчаянно старающимся быть замеченным. Расти. Собраться в букет и расцвести.
Я чертовски устала.
— Думаю, в этом году я пропущу фотосессию, — говорю я ей, изо всех сил стараясь стоять на своём.
Даже зная, что это правильно,
