ты, или на тени, в которых ты прячешься, я заставлю тебя пожалеть о том моменте, когда ты ступил на этот пляж. Я разорву тебя на части за то, что ты сделал.
— Ммм, — промурлыкал голос, как будто попробовал что-то вкусненькое. — Такая убийственная штучка, да?
Это насмешка, а не вопрос, поэтому я не утруждаю себя ответом. Мужчины обычно недооценивают меня, ослепленные моими длинными волосами, оливковой кожей и миниатюрным телосложением. Они никогда не задумываются о том, что скрывается за внешностью, никогда не видят острых, зазубренных осколков, которые подстерегают, чтобы пронзить любого, кто осмелится приблизиться. Я позволю этому ублюдку совершить ту же ошибку и позволю ему прожить достаточно долго, чтобы пожалеть об этом.
Щупальца тьмы начинают двигаться, их красивые гротескные спирали колышутся, как волны мрачного моря. Они расходятся гипнотизирующим веером, а затем медленно отступают назад, открывая взору человека, сидящего на сверкающем троне из черного дерева.
Завитки обвиваются вокруг его лодыжек и вьются по запястьям, окутывая его гибкое тело, словно покровы ночи. Он небрежно развалился, одна большая нога в ботинке мягко постукивает по полу, в то время как другая свисает с подлокотника, пальцы ног играют с тенями, ползущими по нему. Он равнодушно разглядывает свои пальцы в кожаных перчатках, как будто каждый день берет женщин в заложницы и даже не удосуживается осмотреть меня. Распущенные локоны, такие же темные, как и его тени, падают ему на лоб, скрывая его лицо от посторонних глаз, и в моем животе закипает негодующий гнев из-за его отказа признать меня.
Стиснув зубы, я заставляю себя не шевелиться и сжимаю пальцы в крепкие кулаки. Терпение никогда не было моей сильной стороной, но у него есть свои преимущества. Между нами повисает долгая пауза, а затем, скучающе вздохнув, мужчина с шелковистым голосом и ужасающей силой наконец-то удостаивается взглянуть на меня.
Мое сердце бешено колотится, а по венам разливается раскаленный адреналин.
Мое первое впечатление: он слишком многолик — портрет в дихотомии. Его кожа цвета слоновой кости, бледная, как снег, еще больше подчеркивается обрамляющими его лицо локонами точного оттенка воронова крыла. У него невероятно высокие скулы, мужественная линия подбородка, покрытая темной щетиной, что составляет прямой контраст с его порочно-пышными губами, изогнутыми в высокомерно-соблазнительной манере.
Его красота граничит с ужасом, неземное сливается с инфернальным.
Потому что все его великолепные черты ужасно контрастируют с адскими безднами его глаз. Там, где обычно располагаются цветные радужки и ярко-белые глаза, — бездонная чернота, еще более темная из-за размазанного по ним макияжа. Непрошеные мурашки пробегают по моей коже в тот момент, когда этот человек устремляет на меня свой злобный взгляд, и я вижу правду: в его глазах совсем нет света.
Страх скручивает мой желудок. Кем бы ни был этот человек, он не человек.
Он выпрямляется, его поза надменная и ленивая, когда он наклоняет голову, чтобы рассмотреть меня с чем-то близким к отвращению. Мои щеки пылают, когда я вздрагиваю от его откровенной оценки, и я смотрю на него, хотя все во мне кричит, чтобы я отступила.
Ты так долго избегала боли, а он — воплощение боли.
Я так долго выживала, прислушиваясь к своим инстинктам, когда они говорили мне бежать, но на этот раз я взял себя в руки и встретила его полный ненависти взгляд своим.
Он приподнимает бровь в жестоком изумлении, прежде чем встать и спуститься с помоста двумя большими шагами. Его сапоги слишком быстро сокращают расстояние между нами, а его черный плащ и темные завитки энергии зловеще развеваются позади него. Он оставил две верхние пуговицы своей рубашки расстегнутыми, чтобы были видны закрученные узоры, вытатуированные на его белоснежной коже. Они ритмично ползут вверх по его горлу к коже за ушами, обрамляя точеную линию челюсти и исчезая под шелковой тканью рубашки.
Я отрываю от них взгляд, чтобы обратить внимание на меч в ножнах у него на бедре и револьвер, выглядывающий из-за пояса его нелепых кожаных штанов. Оба блестят и небрежно расположены, как будто он редко ими пользуется.
Мужчина останавливается передо мной, окидывая своими устрашающими глазами меня с головы до ног. Его взгляд не похотливый, хотя какая-то часть меня хотела бы, чтобы это было так — по крайней мере, тогда я бы это поняла. Но чем дольше он меня оценивает, тем меньше я понимаю.
Он хмурится еще сильнее, и когда его глаза снова встречаются с моими, я едва не отшатываюсь от ненависти, горящей в них.
— Как тебя зовут? — рычит он, и его голос звучит не лучше, чем рычание животного. Как будто это я запрела его в клетке.
Я возмущенно вздергиваю подбородок.
— Не твое дело, — огрызаюсь я в ответ. Если он ожидает, что скромная любезность будет контрастировать с его возмущенной угрюмостью, то он выбрал не ту женщину, чтобы утащить ее с пляжа.
Мужчина ухмыляется и снова напевает, мелодичный звук проникает мне под кожу. Он сокращает расстояние между нами, приближая свое лицо так близко к моему, что я могу разглядеть каждую деталь. В его левой ноздре сверкает маленькая бриллиантовая серьга. Крошечный шрам пересекает изгиб его верхней губы. Ресницы такие длинные, что при каждом моргании они касаются его скул. Достаточно близко, чтобы разглядеть, что в его черных глазах нет ни капли света; нет даже отблеска фонарей или звезд.
Он резко вдыхает.
— Значит, буду звать тебя «Дорогуша».
Одним быстрым движением я выхватываю револьвер у него из брюк и приставляю дуло к его подбородку.
— Назови меня дорогушей еще раз, — рявкаю я, прищуриваясь и взводя курок. — Я рискну.
Монстр ухмыляется, и его ониксовые глаза маниакально подмигивают.
— С удовольствием, Дорогуша.
Он греховно шевелит языком, произнося это слово. Я аккуратно нажимаю пальцем на спусковой крючок и готовлюсь к отдаче.
Но этого не происходит.
Мужчина разражается диким хохотом.
— Немного не в своей тарелке, верно? — с едва скрываемым восторгом произносит он, наклоняя голову к тому месту, где из его запястий вырвались нити его силы и уперлись в ствол пистолета.
Я стискиваю зубы, крепче сжимая рукоятку.
— Я же говорила тебе, — говорю я ему опасно низким голосом. — Твои тени меня не пугают.
Я видела столько ужасов, как во время эпидемии, так и в своей жизни до нее, что теперь меня по-настоящему пугает только одно, и это не какой-то нелепо одетый кровожадный придурок. Это обещание боли. А тени не могут причинить боль; они ничего не могут сделать, кроме как окутать меня тьмой. И, к несчастью для него, я годами была
