полной грудью.
Пожар.
Это слово обжигало изнутри сильнее любого пламени, пробуждая воспоминания, которые я десятилетиями старательно хоронила в самых тёмных, самых потайных уголках памяти, запечатывала, замуровывала, надеясь — молясь, — что они никогда, ни при каких обстоятельствах не всплывут обратно на поверхность.
Но они всплывали. Прямо сейчас, здесь. Яркие, живые, болезненные до физической невыносимости, словно рана, на которую лили кипяток.
Мне восемь лет. Летние каникулы в деревне у прабабушки по линии отца — единственной родственницы, которая согласилась взять меня на всё лето, пока родители разбирались со своим очередным грандиозным скандалом, грозящим в этот раз закончиться разводом.
Старый деревянный дом на окраине деревни, построенный ещё до войны, с резными наличниками, почерневшими от времени, с покосившимся крыльцом, которое скрипело под ногами протяжно и тоскливо. С огромной раскидистой яблоней под окном моей комнаты, на которую я лазила каждый божий день, срывая кислые зелёные яблоки и объедаясь ими до боли в животе.
Ночь. Глубокая, душная июльская ночь, когда даже с открытым окном невозможно надышаться, когда простыня прилипает к вспотевшей коже.
Я просыпаюсь от запаха. Едкого, удушающего, проникающего в нос, в горло, оседающего на языке горьким металлическим привкусом. Запаха, который заставляет закашляться прежде, чем я успеваю полностью проснуться и понять, что происходит.
Открываю глаза — и вижу, что комната наполнена серым, клубящимся дымом. Густым, почти непроницаемым дымом, который ползёт по потолку, стекает по стенам, заполняет пространство, съедает воздух.
Паника приходит не сразу. Сначала — замешательство. Непонимание. Что это? Откуда? Почему?
А потом до меня доходит, и сердце делает такой резкий, болезненный скачок, на мгновение перехватывает дыхание.
Пожар.
Вскакиваю с кровати, запутываюсь в простыне, падаю на колени, выпутываюсь из ткани дрожащими руками. Зову прабабушку, но голос срывается на хрип, кашель скручивает пополам, выворачивает наизнанку. Пытаюсь найти дверь, но дым такой густой, что не вижу абсолютно ничего. Протягиваю руки вперёд, как слепая, натыкаюсь на край комода, опрокидываю что-то — слышу звон разбивающегося стекла, грохот падающего стула.
Где-то внизу ревёт огонь. Не просто горит — ревёт, как живое чудовище, проснувшееся и голодное. Слышу треск ломающихся балок, грохот рушащегося потолка, шипение пламени, пожирающего старое сухое дерево, словно бумагу.
Метаюсь по комнате, задыхаясь всё сильнее, плача от страха и беспомощности, зову прабабушку снова и снова — сначала громко, потом всё тише, потому что голос пропадает, горло сжимается спазмом, легкие отказываются работать.
И вдруг дверь распахивается с такой силой, что с грохотом бьет о стену.
Прабабушка — маленькая, сгорбленная, в длинной ночной рубашке, с седыми волосами, растрепавшимися по плечам, — врывается внутрь, и лицо её освещено снизу оранжевым зловещим светом, пробивающимся сквозь щели в полу.
Она видит меня, замершую посреди комнаты, и ее глаза расширяются — не от страха, а от решимости, жёсткой и непоколебимой.
— Иди сюда! Быстро! — голос хриплый от дыма, но сиильный.
Бросаюсь к ней, и она хватает меня, подхватывает на руки — с такой силой, которую невозможно представить в её старческом теле, — прижимает к груди так крепко, что становится больно.
Она несётся к выходу, пробиваясь сквозь стену дыма и жара. Я прижимаюсь лицом к её плечу, зажмуриваюсь, но сквозь веки вижу красное — адское, пульсирующее пламя.
Помню, как мы спускаемся по лестнице. Помню жар, обжигающий кожу лица даже сквозь её тело, которым прабабушка меня прикрывает. Помню языки пламени, вырывающиеся ото всюду, лижущие проёмы, взбирающиеся по стенам, словно живые щупальца.
Помню, как прабабушка споткнулась на предпоследней ступеньке — подвернула ногу, качнулась вперёд, и я подумала, что мы сейчас упадём, сейчас рухнем прямо в этот пылающий ад.
Но она удержалась. Каким-то чудом, каким-то невероятным усилием воли удержалась на ногах, выпрямилась, прижала меня ещё крепче к груди и рванула к входной двери.
Дверь заклинило. Перекосило от жара.
Прабабушка пнула её ногой — один раз, второй, третий, — и дверь поддалась, распахнулась. Мы вывалились наружу, на крыльцо, в ночь, в прохладный воздух, пахнущий травой и росой.
Она пробежала ещё несколько метров, подальше от дома, и только тогда опустила меня на траву — мокрую от ночной росы, холодную, благословенно холодную после адского жара.
Отстранилась, осматривая меня лихорадочно — цела ли, жива ли, все ли конечности на месте, — и руки дрожали так сильно, что она едва могла прикасаться ко мне.
— Хорошо… хорошо, что вытащить успела, — прошептала она, голос ее звучал странно — сдавленно, с хрипом, с бульканьем. — Слава богу, доченька… слава богу…
Улыбнулась мне сквозь закопчённое, почерневшее лицо. Провела сморщенной рукой по моим волосам, убирая прилипшую прядь со лба.
И вдруг глаза ее закатились, она с глухим вскриком, как птичка, прижала к груди кулак. Тело ее качнулось. Она упала набок, как подкошенная, как марионетка, у которой разом перерезали все нити.
Я смотрела на неё, не понимая. Тянулась к ней, трогала её плечо, звала:
— Баба Лида? Баб Лид, вставай. Почему ты лежишь? Вставай, пожалуйста…
Но она не вставала. Просто лежала на траве, с открытыми, невидящими глазами, смотрящими в ночное небо, где звёзды заслонялись столбом дыма, поднимающимся из горящего дома.
Соседи прибежали. Крики, суматоха. Кто-то пытался тащить вёдра с водой.
А я все сидела и трясла прабабушку, все звала и звала:
Баб Лид.
Баб Лид.
Баб Лид.
Сердечный приступ, сказали потом врачи, когда приехали. Массивный, мгновенный. От перегрузки, от страха, от того, что она вынесла меня из огня последним рывком сердца, которое не выдержало и лопнуло.
Я не плакала сразу. Сидела рядом с её телом на мокрой траве, держала её за руку и просто смотрела на её лицо, на котором застыла улыбка — последняя, успокоенная улыбка.
А потом, когда до меня дошло — по-настоящему дошло, что она мертва, что она не проснётся, что я больше никогда не услышу её голоса, — я завыла.
Долго и безутешно. Животным воем, который вырывался откуда-то из глубины, из самых недр детской души.
Соседи пытались оттащить меня, утешить, но я вырывалась, билась, царапалась, кусалась. Цеплялась за прабабушку, за её холодную руку, за подол ночной рубашки.
А потом просто обессилела. Свернулась калачиком рядом с ней, прижалась к её боку и замолчала. Не плакала больше. Просто лежала неподвижно, уставившись в одну точку, пока не приехали врачи из районной больницы и не оттащили меня от остывающего тела силой, вколов что-то успокоительное, от чего всё поплыло и растворилось в темноте.
— МИКЭЛЬ! Микэль, очнись! Ты меня слышишь⁈
Голос Мары, громкий и отчаянный, пробил пелену воспоминаний, вырвал меня из
