касается секса… Боги, это была отдельная вселенная! Я столько оргазмов не получала еще никогда. Ильхом был очень горячим, невероятно активным, и каждая наша ночь заканчивалась безудержной, изматывающей близостью. Он научился читать мое тело как открытую книгу. Как-то после невероятно развратного секса, когда он брал меня сзади, я, уткнувшись лицом в подушку, в порыве страсти прошептала: «Шлепни… сильнее».
Он замер. Я почувствовала, как его тело напряглось.
— Юля? — его голос звучал хрипло и шокировано.
— Прошу, Иль, — задыхалась я от желания. — Пожалуйста…
Потом пришлось уговаривать, объяснять, что мне это нравится, что это игра, доверие. И когда Гросс, краснея до кончиков светящихся ушей, несмело, почти нежно подарил мне первый шлепок, я застонала не от боли, а от нахлынувшей волны удовольствия и полной отдачи. Он выдохнул, словно сорвавшись с обрыва, и повторил — уже увереннее.
После, лежа в обнимку, Ильхом признался, смущенно пряча лицо у меня в шее — подобная близость… не принята у кхарцев. Вернее, она есть в каких-то подпольных голофильмах для мужчин, но никогда — в отношении кхарских женщин. Интимная жизнь должна быть максимально комфортной, предсказуемой, почти церемониальной для женщины. Мужчин учат любить и уважать партнершу, дарить всевозможные ласки и баловать, быть предсказуемым инструментом ее удовлетворения.
— Для нас странно… хватать за волосы, шлепать, принимать от женщины оральные ласки, как ты делаешь, — рассказывал Ильхом, целуя меня в плечо. — Это… считается унизительным для женщины. И неприличным для мужчины.
— А для тебя? — спросила я, проводя пальцами по его спине.
— Для меня это, — Иль задумался, после покраснел и смутился, — как будто я обладаю не просто разрешением. А властью. Силой. Влиянием. Ты отдаешь мне ее сама. И это… пьянит. Пугает. И безумно нравится.
Я тогда посмеялась над ним, но по-доброму, и поцеловала в нос. И с тех пор каждая наша близость превращалась в самый настоящий аттракцион удовольствия и пошлости, где мы исследовали границы доверия и желаний. Даже стыдно немного стало за свою развратную натуру, но… мне тоже это все безумно нравилось. А раз нам двоим нравится, то это и есть наша норма.
Мы много говорили с Гроссом, узнавали друг друга не только телами, но и душами. В одну из таких тихих вечерних бесед он рассказал о своей семье, о том, что он второй сын клана Гросс. О матери, пяти отцах, трех братьях и сестре, что не так давно вышла замуж и создала свой клан. Говорил он с теплотой, но и с отстраненностью кхарца, который давно живет отдельно.
А потом, глядя в потолок, он рассказал про Амалию. Не торопясь, без злости, с какой-то усталой горечью. Как он, молодой, честолюбивый офицер, принял ее кокетство за интерес. Как позволил себе надеяться. Она использовала его как «курортный роман» во время отдыха на озерах, а когда он, уверенный в их связи, подал прошение о браке перед ее кланом, она публично, с издевкой, отказала. Потому что у Ильхома, оказывается, плохие данные. Потому что он будет лишним в ее большой семье, а тратить энергию на малоперспективного кхарца Амалия не намеренна. Унижение было настолько оглушительным, что на следующий же день Ильхом подал заявку на самые дальние, самые опасные маршруты. Получил «Араку» и с тех пор бороздил просторы космоса с отрядом «Пепел», возвращаясь домой лишь четыре раза в год — на обязательную, короткую подпитку и визит вежливости к семье.
— Я думал, что так и закончу свои дни, — сказал он тихо. — В пустоте, между звезд. А потом мы столкнулись, догнали «Шамрай». А там ты, такая испуганная и очаровательная, такая живая и… вкусная. И кстати, — он попытался шутливо добавить, — ты заметила, я стал выглядеть лучше?
— Конечно, мой адмирал, — по-доброму посмеялась над Гроссом.
Я заметила. И не только я. Напряжение, вечная тень в уголках рта, легкая сутулость — все это ушло. Кожа Ильхома светилась здоровым жемчужным блеском, феерии пульсировали ровным, уверенным светом. Гросс казался… моложе. Наполненным. Живым.
— Это ты, Юля, — сказал Эрик как-то мимоходом, глядя на анализы мужа. — Стабильный, регулярный, здоровый энергообмен. Для него это как глоток чистой воды после жизни в соленой пустыне.
Кстати, Гросс показал мне их сеть — «Единение». Это была гигантская, многослойная платформа. Нечто среднее между корпоративным интранетом, государственным порталом услуг и… очень скучным, регламентированным форумом. Были каналы новостей (сухие сводки о добыче руды и успехах науки), торговые площадки, доски объявлений о работе, образовательные курсы. Но не было личных блогов. Не было жизни. Не было места для мнения, творчества, личных интересов. Вся информация была функциональной, но обезличенной.
И я загорелась. Идея, которая зрела во мне с момента, как Гросс обмолвился о сети, оформилась в четкий план.
— Блог, — сказала я Ильхому однажды вечером. — Я хочу вести блог. Рассказывать. О себе. О Земле. О жизни здесь, на корабле. Просто… говорить.
— Это… беспрецедентно, Юля, — Иль замер и его лицо стало серьезным. — Рискованно.
— Но возможно? Нет запрета законодательного?
— … — Ильхом долго смотрел на меня, а потом медленно кивнул. — Технически — да. У тебя есть статус, гражданство. Ты можешь создать канал. Но… что ты будешь говорить?
— Правду, — ответила я просто. — Свой взгляд. Если я должна жить здесь, я хочу говорить. Иначе я снова умру, просто медленно.
Ильхом не отказал. Он взял мою руку и сжал. Это была его поддержка. Но вместе с ней пришел новый, глубоко запрятанный страх.
Я видела, как он напрягается, когда на меня слишком пристально смотрит кто-то из новых членов экипажа, сменившихся на последнем посту. Как его челюсть сжимается, когда кто-то обращается ко мне с излишним, как ему кажется, интересом. Ильхом старался не показывать, но я чувствовала.
Каждый раз после просмотра очередной пачки анкет, после того как я давала согласие, закидывая анкету «на рассмотрение» под очередным красивым, успешным лицом, Гросс уходил в себя. Молчал. Смотрел в стену.
Я понимала его. Понимала так хорошо, что от этой понимающей боли сжималось сердце. Я чувствовала себя не лучше — как предательница, составляющая список любовников, пока настоящий любимый сидит рядом.
Чем ближе мы подлетали к Елимасу, тем напряженнее становился воздух на корабле и тем чаще сжимался холодный комок у меня под ребрами. Я освоилась на «Араке», завела несколько поверхностных, но теплых знакомств, отобрала еще пять кандидатов (теперь их было семь). Даже получила робкое, записанное на планшет предложение от молодого Хатуса.
— Я знаю, я не в списках Совета, — написал он. — И я небогат. Но я буду верным и сильным. Подумай, пожалуйста.
Я
