весь Мересин к дому Фела.
— Ну, и часть Саммаэля, — поправила она. Она выглядела очень сосредоточенной, и это выражение естественно смотрелось на ее серьезном лице, подчеркивая затравленный взгляд и опущенные кончики губ. Однако на них промелькнула тень, намекающая на веселье. Джадрен сфокусировал взгляд на затененном углублении. Это точно не ямочка? Ведь это означало бы, что она смеется над ним.
— Потребуется несколько дней, чтобы пройти весь путь до Дома Фела, — заметил он.
Селли кивнула, ткнув палкой.
— Если мы вообще доберемся.
— Что, прости?
— Повсюду нас подстерегает много опасностей, — пояснила она, как будто обсуждала план вечеринки. — И все они природного происхождения. Кроме того, за нами могут гнаться охотники или другие члены Дома Саммаэля. Они поймают нас с тобой раньше, чем доберутся до Ник и Габриэля. Я думала, это и есть часть того, что значит быть в арьегарде. Знаешь, Ник и Габриэль не должны быть быстрее своих преследователей, просто они должны быть быстрее нас.
— Я думал, что предназначен только для одного боя, — проворчал Джадрен, чувствуя, что она права. Ему не очень-то хотелось жертвовать собой. Это испортит его имидж. Конечно, это расстроило бы его мать, что было бы приятным бонусом. — Однако Фел будет нас искать, или пошлет людей, чтобы спасти нас. Иначе он будет отвечать перед Маман, а это не очень приятно. — Только этого ему и не хватало: чтобы Маман оттащила его за ухо обратно в кошмар жизни в Доме Эль-Адрель. — К тому же он заботится о тебе.
Она улыбнулась, слабо и невесело.
— Это при условии, что они благополучно вернутся, и что Дом Саммаэля не сумеет их уничтожить.
— Ты просто лучик гребаного солнца, не так ли? — прорычал он.
— Ты не кажешься мне человеком, который занимается самообманом, — заметила она, наблюдая за ним. — Может, ты предпочитаешь, чтобы я поцеловала твою девственно чистую задницу и пообещала, что вы все будете в малине?
— Розы, — произнес он, уставившись на нее взглядом, полным ужаса. — Все превращается в розы — вот оптимистическая метафора, которую ты ищешь, полудикая болотная тварь. Малина — это нечто другое.
— Я люблю малину, — ответила она. — Она сочная, и в ней как раз соблюдается баланс между терпкостью и сладостью. А еще она растет большими гроздьями, поэтому, когда я жила в дикой природе, наткнуться на обильные кусты малины было одним из лучших исполненных желаний.
— Прелесть в том, что у тебя очень низкие потребности. — Его раздражало, что ее радует такая мелочь, как находка диких ягод. Если бы Селли родилась в приличном доме, ее бы одевали в шелковые платья из Офиэля и чествовали за ее могущественную магию.
По крайней мере, так было бы до тех пор, пока она не проявила себя как фамильяр, а не волшебник, и тогда ее, скорее всего, отправили бы на испытание Обручением. Но даже такая жизнь была бы лучше тех страданий, чем те, что выпали на ее долю в этом захолустном царстве.
— А может, и нет? — лукавый голос прошептал в глубине его сознания. Ты достаточно страдал, чтобы и несколько простых радостей могли быть тебе дороги.
— Может быть, — разозлился он на себя, — но мне-то откуда знать, прав ли я?
— Раз уж мы отказались от идеи отплыть на барже, — сказал он достаточно громко, чтобы заглушить дальнейшие комментарии этого коварного голоса, — давай перекусим и облегчим эти рюкзаки. Мне все равно нужно дать отдых ногам. — Он потянулся к своему сапогу.
— Джадрен. — Напряженное выражение омрачило и без того озабоченное лицо Селли. — Не двигайся.
— Я не планирую. Я собираюсь хорошенько отдохнуть. Эти сапоги не созданы для прогулок, — ворчливо заметил он.
— Я серьезно, — прошелестел ее голос. — Замри.
Он не имел привычки подчиняться приказам, особенно от фамильяров из низших Домов, но что-то заставило его подчиниться. Возможно, дело было в остроте ее взгляда, в котором не было ни капли мрачного безумия. Только пристальный взгляд хищника. У него заныло в затылке.
— Что?
— Ты доверяешь мне? — очень тихо спросила она, медленным плавным движением доставая стрелу из колчана и поднимая лук.
Он фыркнул с явной насмешкой — многолетняя дисциплина позволяла ему делать это, не двигаясь с места.
— Ни в коем случае.
Легкая улыбка дрогнула на ее поджатых губах.
— Мудро. — Прежде чем он успел ответить, она натянула и отпустила лук. Стрела вонзилась в дерево позади него так близко, что задела его щеку. Острое жжение и струйка крови показали, что стрела не просто задела его. — Получилось, — с тихим удовлетворением сказала Селли.
Оцепенев от ее неожиданной свирепости и ужаса перед тем, что побудило ее к такому поступку, он смотрел на нее, не желая дергаться даже для того, чтобы вытереть кровь.
— Теперь я могу двигаться?
Ее взгляд остановился на точке, расположенной чуть дальше его щеки, а затем переместился на дерево. После мучительно-долгого раздумья она наконец кивнула. В этот момент что-то тяжелое и странно гладкое опустилось ему на плечо и бескостными складками поползло вниз по руке.
Он рискнул взглянуть на это, а затем вскрикнул, отшатнувшись от твари. Петля из блестящих витков обхватила его руку, и он с атавистическим отвращением оттолкнул ее, желая лишь одного — снять с себя.
— Что это за штука? — спросил он, его голос все еще был слишком пронзительным, но он был в панике, чтобы обращать на это внимание.
Селли приподняла одну бровь, слишком спокойная.
— Змея.
— Я знаю, что это змея, — пробормотал он, с ужасом глядя на ярды извивающегося на земле тела, стрелу, пригвоздившую голову твари к дереву, у которого он сидел, и кровь, стекающую по коре густой струйкой.
Вспомнив, он провел рукой по щеке — рваная рана, хотя она быстро пройдет, была точно на том месте, куда его мать вживила одно из своих устройств, и причиняла гораздо большую боль. Его пальцы были окровавлены, и от одного взгляда на них у него сводило живот, вызывая воспоминания, которые лучше оставить погребенными в глубинах мучительного прошлого.
Однако было слишком поздно, чтобы подавить их все. Он бросился в кусты, окаймляющие дорогу, и его вырвало горькой желчью.
Мучительные спазмы в животе удерживали его в плену еще несколько минут, с жестокой тщательностью требуя вытряхнуть все возможное из и без того пустого желудка. Наконец, когда уже казалось, что он вырвет своими ненавистными сапогами, спазмы ослабли. Содрогаясь от жестокости нападения и унижения, вызванного необходимостью предстать перед Селли, он вытер рот тыльной стороной ладони, запоздало вспомнив о крови на ней.
Просто очаровательно.
Он был слишком потрясен, чтобы выдать сардоническое замечание. Вместо этого,
