переступить порог своих покоев, ст
оит караул у дверей смениться, как тревога вползёт в сердце и не удосужится уйти до самого утра, беспокоясь о самом безрассудном Истинном Короле.
— Пора заканчивать тренировку, — Файялл поднимается со скамьи, протягивая ладонь королеве. — Тебе пора отдыхать… или хотя бы попытаться. Думать о плане дальнейших действий будем утром.
— К утру я расскажу вам, как четвертую каждую из этих тварей, — самодовольно усмехается Эффи, принимая помощь.
Фай демонстративно закатывает глаза, в тайне понимая насколько Эсфирь и Видар одинакового характера.
— Как скажешь. Можешь отрезать им конечности и пересчитывать кости сколько влезет, только делай это лёжа в кровати, может, хоть уснёшь.
Ответить что-то колкое у Эсфирь не получается. Страшная боль сносит её с ног, и, если бы не вовремя среагировавший Файялл, она бы пластом грохнулась на пол.
Эффи не слышит его криков, только чувствует жжение в грудной клетке, на спине, лице; вены трещат от накала, а нити родственных душ сначала натянулись до предела, а затем начали закручиваться узлами вокруг искусственного сердца. В глазах темнеет, Эсфирь не понимает, кто кричит громче: она или Файялл, который отчаянно зовёт помощь.
— Ви…дар…
Единственное, что слетает с губ и что никак не может разобрать Файялл. Время вокруг растворяется, оставляя беспомощного мужчину наблюдать за нескончаемыми вспышками боли его королевы. И Файяллу кажется, что он попал в персональный Ад.
К тому времени, как в тренировочной появляются взбалмошная от внезапного подъёма Равелия, и точно такие же Паскаль, Себастьян и Изекиль, ведьма прекращает извиваться в его руках, тело обессиленно расслабляется и единственное, что выдаёт в нём жизнь – дыхание раненого зверя.
— Что с ней? Что случилось? Эффи?
Вопросы сыплются со всех сторон, Файялл чудом успевает закрыть ведьму руками от излишней заботы набежавших.
— На шаг назад от моей королевы, — его голос раздражён и к удивлению, все повинуются, даже Паскаль, в замешательстве, делает несколько шагов назад. — Пикси? Говорить можешь?
Эсфирь слабо моргает, облизывая пересохшие губы.
— Его пытали, — слабый голос превращается в серебряные наконечники стрел, которые бесцельно рикошетят куда угодно, в надежде попасть в голову и сердце.
В глазах Эсфирь вспыхивает ярость, и Фай понимает: лишь маленькая капля здравомыслия удерживает ведьму от сокрушительного огня.
— Эффи, — убаюкивающее отвечает Файялл, растерянно оглядывая застывших друзей. Было бы совершенно прекрасно, если бы и они что-то сказали, не скидывая всё на широкие плечи. — Держи себя в руках. Помни, ради кого нужно держаться.
От её устрашающей усмешки в полной тишине – бегут мурашки. Она спокойно складывает руки на груди, уже различая цвета и контуры потолка тренировочной залы; ощущает лопатками нервозность и настороженность Файялла; слышит каждый испуганный полувыдох, а затем произносит одну единственную фразу, к которой она приложит все усилия, лишь бы та оказалась правдой:
— Я убью её.
23
Паскаль исподлобья оглядывает сестру. Он смог увидеть её только к полудню и то, что он увидел заставило молча замереть, ощутив, что ручка в руках стала существенно тяжелее.
Эсфирь не спала. Более того, всю ночь и сегодняшнее утро, она чувствовала боль. Боль своей родственной души. Под глазами залегли тени, цвет кожи слегка посерел, а лёгкий тремор время от времени касался тонких пальцев. Ведьма старалась взять его под контроль, то и дело сжимая руки в кулаки. Выходило отвратно, и тогда пустой взгляд блуждал по комнате, словно ища лазейку для побега.
Паскаль собрал всех по велению Всадника Войны. Благодаря чему королевский кабинет снова пестрил обеспокоенными и воинственными лицами. Равелия заняла место в огромном кресле, рядом с книжными полками. Себастьян расположился на подоконнике около окна, заворожённо смотря на снегопад. Файялл сидел на стуле, буквально дыша в затылок Эсфирь, сидящей на тахте с поразительно ровной спиной. Не хватало только Всадника и Изекиль. Где они и почему опаздывают – никто не знал. Все сошлись в предположении Себастьяна о том, что это связано с проникновением в Замок Ненависти. С тех пор – зерно тревожности начало прорастать в грудных клетках с поразительной скоростью.
— Эсфирь, как ты себя чувствуешь? — Кас всё-таки решается озвучить вопрос, интересующий всех.
— В норме.
Сухой ответ. Ровная спина. Заострившиеся черты лица. Всё, на что способна Эсфирь. За ночь её внутренности будто превратились в кровавое месиво. Она чувствовала не просто боль – выжигающую, убивающую, уничтожающую агонию. И это только те крохи, которые Видару не удавалось сдержать внутри себя. Даже сейчас он изредка объявлялся лёгким непринуждённым голосом в голове, складывая слова в до жути отвратные предложения: «Мы выдержим, Эффи. Или ты слабачка?».
Да, демон! Она – слабачка! А его глупые провокации и глупая связь только ухудшала общее состояние. Вместо заботы о себе – он успокаивал её! Она умоляла, просила, упрашивала его излечиться, помочь себе. Она почти сорвалась туда – в самое пекло. На треклятую площадь, где он был объектом показательной порки. Где его кожи касалось всё от дерева до серебра. А он? Лишь шутил в ответ, передавал ей по связи, что «теперь его очередь отдуваться в цепях», что «от её рук это было бы в разы нежнее», что «из её рук он готов принять что угодно». Эсфирь сильно стискивает челюсть.
«Я ненавижу тебя», — она старается как можно ярче прочувствовать эмоцию, чтобы он услышал мысль. И он слышит её отчаяние, отвечая так нежно, что сердце ведьмы практически останавливается:
«Когда-то было иначе, инсанис?».
Эффи прикладывает титаническое усилие, чтобы не зажмуриться, чтобы слёзы не обожгли щёки и, чтобы, в конце концов, она не выбежала из кабинета брата, подстреленной телью. За свою жизнь ведьма чувствовала непомерно много боли, но ни одна ни шла в сравнение с этой. Казалось, что Судьба наказывает её за каждый выбор, поворот головы и вздох. За каждое «я справлюсь», за каждую слезинку, что когда-то растворилась в морозном воздухе или подушке.
Вокруг Эсфирь суетилось много людей, каждый считал важным и нужным помочь, каждый одаривал жалостливым взглядом (кроме Файялла), но она ещё никогда не чувствовала себя настолько одинокой. Врёт, конечно, чувствовала. В людском мире. Но быть одинокой и тонуть в беспамятстве или быть одинокой и видеть лица родных – не одно и тоже.
Ей приходилось держаться на плаву. Отключать эмоции. Стараться улыбаться и реагировать на шутки. Жить. Руководить. Быть той, кем все
