Библиотеку на ночь закрывают, так что мой путь лежит в обход через внутренний двор.
Ботинки гулко ступают по мощеным дорожкам, я набираю полную грудь вечерней прохлады и с восхищением взираю на окрестности.
Ночной двор академии утопает в мягком лунном свете, который отражается о грубые бежевые стены с узкими готическими окнами. Окна общежития впереди меня полны жизни — где-то горят лампы, где-то свечи, освещая мелькающие силуэты студентов.
Тени играют на брусчатке, ветер шепчет между арочными галереями, а вдалеке едва слышится мелодия вечера, от которого я удаляюсь.
Что ни говори — красиво! Величественно, надменно, но красиво.
С каждым шагом принимаю новую реальность.
На ближайшие годы — это моя жизнь.
У меня — важная цель, на кону — будущее.
И никто не встанет у меня на пути: ни местные устои, ни рейтинги, ни другие студенты, ни даже Бушар.
— Идиотский ключ! — ругаюсь себе под нос, когда железяка не входит в скважину и, громко звякнув, пролетает меж деревянных ступенек нашей винтовой лестницы.
Хотела зайти потише, чтобы не разбудить Ренату, называется.
Чертыхнувшись, спускаюсь за ключом, и со второго раза мне всё же удается открыть комнату.
Скрипя досками, скидываю ботинки и крадусь к двери ванной.
— Я не сплю, — раздается в темноте, и я подскакиваю на месте. — Слон в посудной лавке тише, чем ты, так что можешь буянить дальше.
Не отвечаю Ренате на грубость, решив сначала смыть с себя этот день и хорошенько подумать.
Из ванной выхожу к ней с предложением и присаживаюсь на кровать напротив нее. Соседка лежит под одеялом и, судя по свечению, залипает в телефоне.
— Рената, слушай, мне жаль насчет твоего гаджета. Давай, раз он у тебя какой-то особенный, я закажу тебе новый.
Она откидывает одеяло и светит в меня фонариком. Оказывается, под одеялом она читала толстенную книгу.
— А платить чем будешь? Или ты все-таки из этих? — она кивает в сторону общежития подороже.
— Не знаю, чем, — говорю честно, — выставлю чемодан на продажу, подработку найду… Разберусь, в общем.
— Таки купишь новый? — дожимает меня, слепя светом.
— Ты не ослышалась! Только скажи, какой нужен?
Она садится на кровати и долго рассматривает меня.
— Не парься, милашка, он еще летом треснул, — беззаботно машет рукой, — но пока работает.
— То есть, я его не разбивала, и ты из вредности заставила меня переживать? — негодование просто захлестывает.
— Сильно переживала? — издевательски спрашивает Рената, любуясь моим выражением лица.
— Да иди ты! — кидаю в нее подушкой.
— Ладно тебе, милашка, это была проверка на говнистость. Будем считать, что ты ее прошла, — кидает подушку назад. — Пойдем покурим, — она открывает раму, перебираясь через подоконник.
На Ренаткином языке это что-то вроде дружеского жеста. Терпеть не могу запах табака и алкоголя, так теперь пахнет наш дом, но ради шанса наладить контакт со строптивой дамочкой соглашаюсь.
Она усаживается на парапет, свесив одну ногу над пропастью, и щелкает зажигалкой. На фоне поблескивающего студенческого городка выглядит круто. Безбашенно и неправильно, но круто.
Курить не курю, просто располагаюсь на парапете рядом с Ренатой так, чтобы ветер уносил дым подальше.
— Работу ищешь… — не спрашивает, просто повторяет.
— Ага, — обнимаю свои колени, глядя на владения Альдемара.
Смешно, Дамиан хотел насолить мне с комнатой, а в итоге я получила собственную лоджию с роскошным видом и почти волшебным порталом через библиотеку.
— Видишь вон там в отдалении розовая вывеска? Это местная кондитерская. Там готовят всякие десерты, булки, даже несколько кофейных столиков для местных сплетниц имеется, — она затягивается, — знаю, что там ищут шустрых официанток.
Хм, а Марк упоминал, что вместо экскурсии зависал в кафе неподалеку.
— Почему ты помогаешь мне?
— Потому что ты не конченная, — усмехается она.
— Как ты успела это понять?
— Есть опыт в людях, — расплывчато отвечает она, — но ты слишком не обольщайся, мои вещи трогать все еще нельзя.
Из меня выпрыгивает сдавленный смешок.
— Завтра зайду в кондитерскую после занятий, — благодарю ее и поднимаюсь. — А теперь нужно попробовать поспать, я с ног валюсь. Ты еще читать будешь?
— Конечно! Завтра первые в семестре дебаты, я просто обязана урыть Белорецкого! Такое удовольствие видеть его проигравшую рожу, ты бы знала, — она зловеще потирает ручонки.
— Илая, что ли? — при одном его упоминании меня почему-то передергивает.
— Его самого! Представь себе, если сынок ректора проиграет «отбросу» в споре на тему, кто должен определять политику государства: народ или элиты.
— И какаво твое мнение? — спрашиваю, когда мы забираемся в комнату и запираем окно.
— Придешь завтра на выступление и узнаешь. Все, не мешай мне, — буркает Рената и снова ныряет под одеяло.
Тоже ложусь и отрубаюсь, как только моя голова касается подушки.
Несмотря на переживания целого дня, на новом месте сплю мирно и сладко, но длится сие удовольствие недолго.
Мою безмятежность сотрясает истошный крик.
— Баженова! Сюда вышла!
Приходится очень напрячься, чтобы понять, где я и кто я.
Академия. Общага.
Рената с фонариком и орущий за дверью Бушар.
— Баженова, блядь! — стучит в дверь кулаком, прерываясь на икоту. — Подъём!
— Вот же придурок! — шиплю, спрыгивая с кровати и босиком подходя к двери.
— У-у-у, сам Дамиан Французович пожаловал… Что ты натворила? — комментирует соседка, идя за мной.
— Пока ничего, но сейчас, кажется, совершу убийство! — скриплю зубами. — Убирайся прочь, Бушар! Ты сейчас все женское крыло разбудишь!
— Открывай! Я вынесу нахрен вашу фанеру щас, — пьяно тянет из-за двери.
Переглядываемся с Ренатой.
— Где это ебаное платье? — рычит он, сотрясая наш косяк кулаком.
— Открывай, иначе сейчас сюда весь Альдемар сбежится! — поторапливет Рената.
Распахиваю дверь, и Дамиан в один шаг оказывается в комнате, сходу наваливаясь на меня всем телом и пригвождая к стойке двухъярусной кровати.
От него разит алкоголем, ноги не слушаются, вид диковатый.
— Ты пьян! — отпихиваю его от себя.
Только вот хватает на секунду. Дамиана тянет ко мне мощным магнитом, а меня выворачивает от пьяного дыхания.
Рената отступает назад, возвращается на кровать и обеспокоенно хватает телефон.
— Где эта тряпка блядская? — он берет меня пальцами за подбородок. — Чтобы больше не выпячивала свои сись…
Договорить ему не дает моя пощечина. Звонкая и размашистая.
До его замутненного сознания удар не сразу доходит, он лишь прикладывает ладонь к щеке, ощупывая онемевшую кожу.
— Ты гнусен, жалок и омерзителен, Дамиан! — с яростью выплевываю ему в лицо. — Не смей приближаться ко мне в таком виде, Козлина!
— Козлина? Ты опять с моей фамилией? — несвязно бормочет он. — Козлов я, и че, блядь? Иди, ори об этом на каждом углу! — несёт его. — Только я так же и останусь вот тут, — он поднимает руку, изображая свой уровень, — а ты с любой фамилией — на дне, как и твоя помойная семья. Тьфу! — он сплевывает под ноги.
В ярости отвешиваю ему еще одну оплеуху:
— Ниже тебя не опустишься! Пошел вон отсюда!
— Хрен тебе!
Он дезориентировано отстраняется от меня, направляясь к шкафу.
Выхватывает оттуда мое сегодняшнее платье, и пытается его разорвать. Корсет не поддается, а вот рукава и юбка быстро превращаются в лохмотья, смачно треща по швам.
Меня трясет… Не козел он, а свинья!
В этот момент по шаткой лестнице стучат чьи-то шаги, и в нашу комнату врываются взъерошенные Абрамов и Белорецкий.
— Шлюшья тряпка! — Дамиан швыряет платье на пол и топчется по нему, заплетаясь ногами.
— Так, братан, ты перебрал, — шагает к нему Филипп, который тоже выглядит не слишком трезвым, но отчет в происходящем себе отдает.
Забавно видеть местных повелителей в исподнем, а точнее — в пижамах.
