Схватив ее бедра, я придвинул их ближе к себе.
— Давай сейчас, — с трудом вымолвил я и усадил ее к себе на колени.
— Нет, — сказала она. Ее дыхание участилось.
— Что значит нет?
— Только когда…
— Твою мать!
— Ты не свободен, — сказала она.
— Ты тоже.
— Это не одно и то же.
— Так ты не хочешь?
— Только когда…
— Черт, — воскликнул я. — Хэмпстед-хит.
Она промолчала.
— Да ладно тебе, — сказал я. — Ну прошу тебя, дорогая.
Она покачала головой и вцепилась зубами мне в шею. Я почувствовал, как мне на ладонь пролился чудесный сок. Ее рот, испускающий соленую жидкость, стал горячим.
Я должен был получить ее. В голове даже мелькнула мысль об изнасиловании. Я представил себе, как толкну ее на пол, вгоню в нее член и выпущу фонтаном адское вожделение. В страхе я отогнал от себя это видение. Она прижалась ко мне еще крепче. В паху я почувствовал первые спазмы приближающегося оргазма.
— Давай убежим, — вдруг сказал я. — Убежим вместе.
Быстрым движением она крепко схватила меня за плечо.
— На выходных. Куда захочешь. И навсегда.
Я почувствовал, как по ее телу прошла дрожь, долгая и сильная, заставившая ее прогнуться назад, открыть рот. Глаза ее сделались черными, как ночь, а крик, который она испустила, не имел ничего общего с ее обычным голосом. Моя разрядка последовала через несколько мгновений, и в секунду восхитительного наслаждения я понял, на что был готов пойти ради нее.
Во вторник свадьба. Менее подходящий для заключения брака день недели трудно себе представить, но день рождения отца пришелся именно на него, так что выбора у меня не было. У меня всегда было страшное подозрение, что наша свадьба все же состоится, как и было запланировано, несмотря на то что лжи между нами становилось все больше, отношения портились, и двадцать шестого июня в Марилебонском загсе я выйду замуж за Ричарда Джозефа Ферона. По крайней мере, я осознавала, на какую глупость иду.
В то утро, перед тем как выйти из дому, я подошла к компьютеру Ричарда и пошевелила мышку, чтобы убрать экранную заставку. Недавно на работе мне показали, как сворачивать документы, и я увидела, что какое-то окно было свернуто Любопытства ради я нажала на квадратик в углу, и на весь экран развернулось электронное письмо, пришедшее с незнакомого адреса.
«Существо пришло. Оно не захлебнулось водной оболочкой, пуповина не задушила его. Под чепчиком и пеленками я видела следы воска, шерсти и крови, как будто его безжалостно вырвали из другого тела. Под желтой оболочкой пульсировала жирная маленькая куколка. “Умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рожать детей” — вспомнила я, но его мать не знала скорби. Окруженная облаком хлороформа, она целовала и гладила это существо.
Когда няня вышла из комнаты, я развернула пеленки и достала младенца. Из его живота, как у циркового уродца, торчало подобие мужского органа. Под ним виднелся настоящий скрюченный мужской орган. Если бы душа существа слабее держалась в теле, я могла бы вспугнуть ее одним лишь шипением, но жир сделал объемным сосуд, содержащий ее. Оно задыхалось, как выброшенная на берег рыба с крепенькими розовыми мышцами. Чем дальше оно будет отходить от того полуживого состояния, в котором вызрело, тем сильнее будет становиться его молочное дыхание. Все, что мы придумали, теперь казалось недостаточным. Я поняла: мне предстояло стать еще сильнее».
То, что я прочитала, показалось мне отвратительным, хотя и вызвало любопытство. Было в этом что-то непотребное, непристойное. На душе стало тревожно. Когда я снова свернула файл, я почувствовала легкий приступ боли в животе, как перед месячными. Пошла в туалет. Когда вставала, краем глаза заметила крошечное розовое пятнышко на туалетной бумаге. Или показалось? К горлу подступила тошнота. Дрожащей рукой снова потерла себя, свернула бумажку и всунула внутрь. Поднесла к свету. Она как будто окрасилась в цвет внутренней стороны морской раковины. Слезы навернулись на глаза. Я с воем пошла в пустую гостиную. Бросилась к телефону, схватила трубку, но Ричард, который ушел раньше, еще не добрался до работы. Снова пошла в туалет и еще раз подтерлась, но на этот раз бумага, похоже, осталась чистой. Я не решилась звонить в больницу — вдруг действительно все хорошо? Я стану ждать, я стану молить, беда обойдет меня стороной.
Впервые за три месяца я ощутила тошноту, потом мне стало лучше, почувствовала, что дрожу и хочу есть. Я решила ехать к матери одна: с Ричардом я уже не увижусь до самого загса. Как странно, что мы, считавшие себя вправе в любой момент отказаться от выполнения договора, так и не нашли времени, чтобы спокойно и серьезно обсудить наше решение, просто плыли по течению в ожидании назначенной даты. Итак, я покинула нашу квартиру в одиночестве — невеста, возвращающаяся к матери с чемоданом вещей. В метро я чуть не заснула от усталости. Было такое ощущение, будто я бросила его или будто он — фермер-джентльмен[46], который отправился за удачей в колонии и я его уже никогда не увижу.
Матери очень хотелось, чтобы свадебное платье я надела в ее доме. Она считала, что мне обязательно нужно обратиться в ее любимый салон красоты, который она сама посещала уже тридцать лет. В этом заведении на севере Лондона, очевидно, были свои понятия о том, как должна выглядеть невеста. Мне хотелось сделать ей приятное, и в начале одиннадцатого я уже стояла перед ее домом. Но, как только я шагнула на порог, меня охватило чувство вины. Захотелось придумать какое-нибудь оправдание тому, что я вот уже несколько месяцев не появлялась в этом доме, хоть для этого нужно было всего лишь сесть на Северную линию метро и проехать несколько остановок. Мать обняла меня, но даже в этот день она не смогла сдержать показной гордости и попреков, впрочем, в четко отмеренных дозах.
Я направилась в свою спальню, но сперва заглянула в туалет — еще раз проверить, будет ли на туалетной бумаге кровь. Бумажка оказалась чистой. Сердце глухо билось в груди, когда я прижалась лбом к ладоням, думая, стоит ли звонить в больницу. Решила не пороть горячку. Я уже на шестом с половиной месяце беременности. Ребенка я не потеряю, преждевременных родов не будет. Отголоски тошноты, которую я почувствовала после того электронного письма, все еще были слышны где-то в глубине.
В спальне я провела рукой по стенам. Обои были настолько знакомы, что почти не узнавались, — узоры на них оказались грубее и бледнее, чем помнилось мне. Сначала я отводила глаза от фотографии отца, но потом взяла ее в руки и поцеловала. Такое вот безмолвное общение произошло между нами в день моей свадьбы. Я подумала, что сожалею, что так все получилось. Я опустилась на свою кровать, к которой долгое время никто не прикасался. Легла на спину и стала рассматривать декоративный карниз, металлическую оконную раму и потускневшие занавески марки «Лоа Эшли», на которые я когда-то долго копила деньги, а потом подшивала их в школе на швейной машине. Когда открыла платяной шкаф, чтобы взять вешалку, увидела там нечто неожиданное. На полке между керамических фигурок животных, которых я когда-то коллекционировала («причуды», так я их называла), стояла белка, она была выше остальных и не такая яркая. Я долго рассматривала ее покрытые пылью эмалированные бока, они сразу же напомнили мне о давно минувшем прошлом, о том периоде детства, который я провела во Франции. Софи-Элен, узнав о моем детском увлечении этими безделушками, купила мне эту французскую поделку в Бриаре, когда я уезжала.
Поблагодарила ли я ее за это в письмах? Этого я не смогла вспомнить. Я не могла вспомнить, что и когда ей говорила, потому что с того дня я о ней больше не слышала. На мои письма она попросту не отвечала. От этого мне становилось грустно и тоскливо, а где-то в глубине сердца, когда по ночам я вспоминала, как проходил мой отъезд, даже тревожно. В назначенное утро немногословные взрослые с серьезными лицами спровадили меня обратно в Англию без лишних церемоний. Я была сбита с толку, с ужасом думала о том, что стала причиной их недовольства, но больше всего мне разрывало сердце то, что Мазарини так и не пришла попрощаться со мной. Позже, когда я наконец отыскала в справочнике номер хирургии в Клемансо и решилась позвонить, мне ответили, что семья Белье переехала. Так что инкуб оставил меня, ее дух возвращался ко мне только в ночных кошмарах.
Когда я спустилась вниз, мама помогла мне разобраться с платьем. Я взглянула на стол, накрытый скатертью с нарисованным садом. Когда-то эта картинка казалась яркой, сочной, играющей всеми оттенками зеленого. На столе лежала декоративная подставка для тарелок с нашей с Ричардом фотографией (почему в тот день занавески были прикрыты? Почему дома было так неестественно чисто?). Снова внизу живота я ощутила менструальную тяжесть. Пока мама расправляла последние складки на платье, я пыталась не дышать. Я не могла поделиться с ней. Ричард тоже меня не понял бы. Мне нужна была Сильвия. В тот миг я понимала, что только Сильвия Лавинь сможет поддержать меня.
