сердце…
Я стою на пороге и боюсь открывать эту чертову дверь, боюсь увидеть, что все осталось так же, как и прежде, но без нее. Боюсь, ощутить холод пустоты. И все же, несмотря на страх, я знаю, что должен вернуться. Вернуться, чтобы еще раз взглянуть в глаза этому ублюдку, из-за которого все это и случилось.
Медленно подхожу к тому месту, где лежало ее бездыханное тело, но вместо матери вижу своего брата. Он сидит там, в том же самом углу. Он всегда сидит здесь. В каждую годовщину ее смерти. Сегодня у него на коленях сидит и Луиза.
– Где ты был? – слышу я хриплый, полный боли голос Микеле, его глаза горят красным от слез. – Сальваторе… Это… это кровь?
Я не отвечаю. Слова застревают в горле, словно камни, и я не могу найти в себе сил объяснить, что произошло. Вместо этого я поднимаю Луизу на руки, ощущая, как её маленькие ручки обвивают мою шею, и несу её в детскую комнату.
Каждый шаг дается с трудом, как будто я пробираюсь сквозь густой туман, наполненный горем и страхом. В голове крутятся мысли о том, как наше детство быстро рухнуло. Всего в одно мгновение.
Аккуратно открываю дверь детской комнаты. К моему большому удивлению, здесь все по-старому. Игрушки разбросаны по полу, а на стенах висят рисунки, которые Луиза рисовала для нашей матери. Но теперь это место, которое должно было быть безопасным, кажется лишь напоминанием о том, что мы потеряли. Я опускаю Луизу на кровать, и, обняв её, пытаюсь найти в себе силы, чтобы стать тем, кем я стал.
А я стал чудовищем.
Луиза хнычет и я начинаю нежно гладить её по золотистым завиткам, тихо напевая строки колыбельной, которую ей всегда пела наша мать.
Ninna nanna, ninna oh,
Questo bimbo a chi lo do?
Lo darò alla Befana,
Che lo tenga una settimana… 3
И как только Луиза начинает тихо посапывать, дверь в ее комнату с грохотом открывается. На пороге стоит Джорджо и еще пара верных людей моего отца.
– Если вы её разбудите, я перережу вам глотки, – шиплю я, заботливо прикрыв ушко Луизе.
Джорджо ухмыляется в ответ и еще шире открывает дверь, любезно приглашая меня покинуть детскую.
Я наклоняюсь и целую сонную Луизу в лоб, ощущая, как её тепло уходит от меня. Где-то глубоко в сердце я понимаю, что, возможно, больше никогда не увижу её.
Меня ведут по коридору в кабинет отца, окружив со всех сторон. Они боятся, что я сбегу, но я и не планировал этого. Я не боюсь получить то наказание, которое заслужил.
Я вхожу в кабинет отца и чувствую, как холодок пробегает по спине. Стены, когда-то казавшиеся защитой, теперь давят на меня своим молчанием. Взгляд падает на большое кожаное кресло, в котором сидит Дон семьи Монтальто.
По мне скользит тяжелый взгляд, и, остановившись на моей окровавленной футболке, он усмехается.
– Как тебе удалось пройти мимо охраны? – спрашивает он с легкой иронией.
– Как учили – тенью, – отвечаю я, стараясь сохранить спокойствие, несмотря на напряжение в воздухе.
– А как ты попал в его спальню? – продолжает он, не отводя глаз.
– Как учили – тенью, – повторяю я и слышу за своей спиной смешок, который выпустил из своего рта Джорджо.
Еще бы он не радовался! Именно он меня всему этому и обучал!
– И как ты справился с парнем, который на пять лет старше тебя? – голос моего отца становится более настойчивым.
– У меня дерьмовая наследственность, но был хороший учитель, – отвечаю я с ухмылкой.
Чувствую, как на моё плечо опускается тяжелая рука. Джорджо одобрительно хлопает меня по плечу. Только если ты сын мафиози, тебя могут хвалить за убийство.
– Похвально, – спокойным голосом произносит мне мой отец, но тут же недовольно морщится. – Но… ты не спросил моего разрешения и несмотря на то, что ты мой сын, мне придется применить к тебе тоже самое наказание, которое я даю всем, кто ослушивается меня.
Я нервно сглатываю.
– Джорджо, – глухо произносит мой отец, и его верный помощник быстро передает ему курносый револьвер.
– Нет ничего более унизительного для нас, чем ослушаться своего Дона. Это не просто нарушение правил – это предательство. В нашем мире уважение и послушание – это основа. И мне стыдно от того, что мой старший сын до сих пор этого не знает.
Отец медленно берет револьвер и, с сосредоточенным выражением лица, открывает барабан. Он аккуратно вставляет одну пулю в одно из гнёзд, словно тщательно подбирая момент, когда его решение станет окончательным. Затем, с характерным щелчком, закрывает барабан и начинает медленно раскручивать его.
– В твоем возрасте я знал все правила наизусть, и я знал, что за нарушение каждого из них последует наказание. А твоя никчемная мать ничему тебя не научила!
– Не смей так называть ее, – шиплю я ему в ответ, сквозь крепко стиснутые зубы.
Дон семьи Монтальто ухмыляется и кладет револьвер на стол прямо напротив моего лица, так что я не могу отвести взгляд от холодного металла. В этот момент тишина становится почти невыносимой, и каждый удар моего сердца кажется громче, чем прежде. Сосредоточенные ядовито зеленые глаза смотрят на меня, и в его взгляде читается не только строгость, но и нечто большее – предостережение о том, что последствия ослушания могут быть непредсказуемыми.
– У тебя всего один выстрел, – произносит он, медленно раскуривая свою любимую сигару.
Внезапно, не раздумывая, я хватаю револьвер, подношу его к виску и нажимаю на спусковой крючок. В этот миг время вокруг замирает, вместе с моим сердце. Я ничего не вижу – у меня перед глазами стоит бледное лицо моей матери и я буду благодарен небесам, если через пару секунд я снова увижу ее. Я хочу думать о ней, но мои мысли начинают путаться в хаосе. И вместо ожидаемого звука выстрела раздается лишь щелчок пустого барабана.
И я чувствую, как по моему лицу начинают стекать теплые слезы. Отец отстраняется, его выражение лица искажает смесь удивления и гнева. А Джорджо, стоящий за его спиной, вздыхает с облегчением.
– Ты покинешь нашу семью. Таким, как ты нет места в ней! Это мое окончательное решение, – произносит он с ледяным спокойствием, выпуская серые клубы дыма из своего рта.
– Винченцо! – неожиданно вскрикивает Джорджо, его голос звучит как гром среди ясного неба. Он резко кладет руку на плечо моего отца, словно пытаясь остановить неизбежное. – Он выиграл!
– Я уйду, но тогда
