нос, тоже крошечный.
– Для других ты будешь чудом, девочка. Любимым чудом, – заговорила я с ней. – А я вряд ли смогу стать для тебя мамой.
Она все продолжала возиться и, приоткрывая рот, касаться груди под тонким материалом.
Шаги за спиной заставили обернуться.
– Помочь вам, дать грудь?
– Нет. Не нужно.
Женщина посмотрела с улыбкой.
– Тогда можем дать бу…
– Заберите ее, – я попыталась отдать ребенка, но та схватилась за рубашку, надетую на мне.
– Вам нехорошо?
– Просто заберите, – я снова протянула руки, и медсестра взяла ее. – Завтра утром за ней приедут.
– Так… так, это вы? – теперь она не улыбалась. Наоборот, смотрела с подозрением.
– Да, – прошептала я, смотря на то, как она ловко покачивает девочку и сует ей бутылочку. – Да, это я. А теперь заберите ребенка.
Я не хотела быть грубой. Но я хотела остаться одной.
– Ясно, – протянула она недовольно и без слов вышла, унося ее с собой.
Кислорода внезапно стало так мало, что я начала задыхаться.
Не нужно было на нее смотреть. И прикасаться и… держать на руках.
Подойдя к кровати, я легла на нее и накрылась одеялом.
Спалось плохо. Давно не было таких ночей, которые я проводила в беспокойстве.
Шум, разбудивший меня, начался в семь утра. А через час в палату вошла уже другая медсестра, неся ребенка на руках. За ней вошла другая женщина. Когда медсестра вышла, оставив ребенка на том, что, как я поняла, называют пеленальным столиком, женщина заговорила.
– Значит, будете отказываться все же?
– Просто дайте документы.
Произнося эти слова, в горло будто заливали свинец.
– Это же надо, от здоровых малышей, да таких красивых отказываться.
– Не читайте мне нотации. Кто ее заберет? Он уже здесь? Как это происходит вообще?
– Нашли мы уже семью. Не переживайте вы так. Хотя чего вам переживать.
Ее усмешка была невыносима.
– Не говорите со мной так, словно вы все знаете. Ваша задача – получить мою подпись.
– Задача, – снова усмешка. – Торопитесь, поди, полной грудью вздохнуть. Подписывайте, пока я ее переодену для матери и отца.
«Для матери и отца» – эти слова словно два длинных гвоздя вбивались в мою голову с размаху.
– Подержите-ка ее пока что, надеюсь, это вас не затруднит? Мне пеленку новую надо расстелить.
Нехотя и страшась снова посмотреть на ребенка, я подошла и взяла ее на руки.
Она тут же повернулась, или же это я так случайно сделала, ко мне лицом и поджала ножки, прижимая их к моему телу.
Мои руки были обернуты вокруг нее как одеяло. При свете дня она выглядела иначе. Цвет кожи стал другим и появился запах. Я чувствовала его даже вот так на расстоянии, не принюхиваясь.
«Ты ребенок, девочка. Тебя будет невозможно не полюбить. Невозможно не оберегать как самое ценное. А я сломанная женщина, слышишь?» – она завозилась и стала, как ночью, открывать рот, пытаясь ухватить грудь.
– У нее нет отца, – запротестовала я.
– Что?
– У нее нет отца, – повторила громче.
– Так у нее и матери нет, – тут же ответила она. – Сейчас вот подпишете документ, появятся и тот, и другой.
Вглядевшись в ее лицо, я заплакала. Тихо. Без всхлипов.
Этим слезам не было объяснения. Они просто текли по моим щекам, впитываясь в больничную рубашку.
Она снова открыла ротик и, найдя то, что хотела, попыталась присосаться к груди. Но я остановила ее и отодвинула от ткани, затем… действуя совершенно неразумно, откинула ткань и дала ей грудь. Наверное, там не было молока или чего-то нужного ребенку. Но она присосалась так сильно, что мне стало больно. Однако я… не попыталась отнять грудь. Я смотрела на нее и уже не могла отвести взгляд.
– Такая у меня задача, – послышался еле слышный шепот, шаги и звук разрывающейся бумаги. Но все пространство моего мира занимала малышка на моих руках.
– Я попытаюсь, слышишь? – шепнула я ей. – Я буду очень сильно стараться, Аня.
Имя сорвалось с губ. Я назвала ее именем бабушки. Дам отчество по дедуле – Робертовна и его фамилию, которую теперь носила, и я сама – Морозова.
Морозова Анна Робертовна.
Глава 16
«Анна», «малышка», «красавица», «чудо» – я не могла пока что произнести слово «дочка». Оно вертелось на языке, но никак не сходило с губ. Я нашла ему замену.
Я находилась с ней в клинике третий день. Он должен был стать последним здесь, поэтому я упаковывала некоторые вещи, что у меня тут были. Планы выстроились сами собой. Оставалось их осуществить. Но я не знала, справлюсь ли. Сейчас мне было страшнее, чем когда-либо.
К тому же я ни слова не сказала своей семье. Мне нужна была маленькая передышка, прежде чем уеду.
В дверь тихо постучали, поэтому я быстро спрятала коробку с телефоном в тумбочку и села в кресло у кровати ребенка, которое сама туда передвинула в тот день, как взяла ее на руки.
В палату вошла Елизавета Андреевна. Увидеть ее здесь было странно. Словно мы переходили на какой-то личный уровень общения.
– Вы сказали, что вы мне не подруга, когда я попыталась узнать вас получше, чем просто психолога.
– Так и есть, – она улыбнулась и закрыла за собой дверь. – Моя пациентка родила ребенка, я решила ее навестить и узнать, в порядке ли она. Видишь? Никакие границы не смылись. Ты не против?
Я улыбнулась, и она прошла дальше, шелестя накрахмаленным халатом.
Она остановилась у столика и поставила на него коробку, перевязанную бантом.
– Подарок. Я вымыла руки, поэтому…
– Можете взять ее, – кивнула я и встала рядом.
Я доверяла ей, но мне хотелось… просто стоять поближе.
– Она прекрасна, Василиса, – улыбнулась женщина, глядя на малышку, покачивая ее на своих руках.
– Да, – я была заворожена этой малышкой.
Психолог повернулась и посмотрела на меня своим профессиональным взглядом.
– Как ты?
– В порядке.
– Ты оставила ее, не так ли?
– Да. Думаете, я спятила окончательно?
– Мы можем об этом поговорить, если хочешь.
Я хотела с ней поговорить. Может, потому что доверяла ей, а может потому, что не доверяла себе.
– Если вы не против.
– Я здесь и всегда буду на расстоянии звонка, куда бы ты ни поехала.
Она оставила Аню в кроватке и села в кресло рядом с моим.
Елизавета Андреевна не торопила. Сидела и ждала. Не вздыхала яростно, как сделала бы моя мать. Не стучала ногтями по какой-нибудь поверхности, как моя мать. И не взорвалась в итоге, как… ну, в общем, она не была похожа на мою мать и
