птицы. Она думала о вчерашнем — о его словах, о его глазах, о том, как он сказал «я люблю тебя». Не ей — Арно. Но она слышала.
— Куда? — спросила она.
— За город. Там дом. Большой, с охраной, с камерами, с глушилками. Никто не найдёт.
— Надолго?
— Пока не закончится.
— А когда закончится?
— Скоро.
Тина не спорила. Она устала спорить. Устала бояться. Устала ждать.
Она встала, пошла собирать вещи.
Загородный дом стоял в глубине леса, в двух часах езды от города. Высокий забор, колючая проволока, камеры по периметру. Охрана у ворот — трое мужчин в чёрном, с оружием. Тина смотрела на них и чувствовала, как внутри сжимается что-то липкое, холодное.
— Это тюрьма, — сказала она.
— Это безопасность, — ответил Ян.
— Одно и то же.
Он не ответил. Взял её за руку, повёл внутрь.
Дом был красивым — дерево, камень, большие окна, камин. Дорогая мебель, мягкие ковры, картины на стенах. Тина прошла в гостиную, села на диван, обхватила колени руками.
— Где мама? — спросила она.
— В гостевой спальне. Ей принесли ужин. Она отдыхает.
— Она напугана.
— Она в безопасности.
— Это не одно и то же.
Ян сел рядом, взял её за руку.
— Тина, я знаю, что тебе тяжело. Но другого выхода нет. Арно найдёт нас везде. Здесь — хотя бы шанс.
— Шанс на что? На жизнь в клетке?
— На жизнь. Период.
— А разница есть?
Она встала, подошла к окну. За стеклом — лес, серый, холодный, чужой. Ни дорог, ни машин, ни людей. Только тишина и камеры, которые смотрели на неё красными глазами.
— Я не хочу быть в клетке, — сказала она.
— Ты не в клетке. Ты дома.
— Это не дом. Это тюрьма. Красивая, дорогая, но тюрьма.
— Тина…
— Нет, Ян. Ты не понимаешь. Я всю жизнь была в клетке. Сначала — бедность. Потом — работа. Потом — Арно. Потом — ты. Всегда кто-то решал за меня. Всегда кто-то говорил, что делать, куда идти, где жить. Я устала.
— Я не решаю за тебя. Я защищаю тебя.
— Защищаешь? Или контролируешь?
Ян встал, подошёл к ней. Взял за плечи, повернул к себе.
— Слушай меня, — сказал он. — Я не враг тебе. Я не Арно. Я не клиент. Я — мужчина, который любит тебя. Который носит тебя на руках. Который готов умереть за тебя. Но я не могу позволить тебе рисковать жизнью. Ни тебе, ни ребёнку. Ты поняла?
— Поняла.
— Тогда не спорь.
— Я не спорю. Я просто говорю, что мне больно.
— Мне тоже.
Он обнял её, прижал к себе. Тина уткнулась лицом в его грудь, чувствовала его тепло, его дыхание, его сердце.
— Прости, — сказала она.
— Не извиняйся.
— Я не хотела ссориться.
— Я знаю.
Он отстранился, посмотрел на неё. В его глазах была усталость и нежность.
— Идём, — сказал он.
— Куда?
— В спальню. Я хочу тебя.
— Сейчас?
— Сейчас. Но не так, как ты думаешь. Сегодня ты не будешь видеть. Ты будешь только чувствовать.
Он взял её за руку, повёл в спальню.
Спальня была большой — кровать с балдахином, шёлковое бельё, камин, в котором горел огонь. Ян зажёг свечи — много, десяток, расставил по комнате. Свет был мягким, тёплым, почти интимным.
Он подошёл к комоду, открыл ящик, достал чёрный шёлковый платок.
— Что это? — спросила Тина.
— Повязка на глаза. Ты будешь доверять мне. Полностью. Безоговорочно.
— Я боюсь.
— Бояться — это нормально. Но ты мне доверяешь?
— Да.
— Тогда закрой глаза.
Она закрыла. Он завязал платок — туго, но не больно. Тина погрузилась в темноту. Тишина. Только его дыхание, только треск камина, только её сердце, которое колотилось где-то в горле.
— Раздевайся, — сказал он.
— Я не вижу.
— Я помогу.
Он начал расстёгивать пуговицы её блузки — медленно, одну за другой, касаясь кожи кончиками пальцев. Тина вздрагивала от каждого прикосновения — неожиданного, невидимого, оттого более острого. Он снял блузку, бросил на пол. Расстегнул джинсы, стянул вместе с трусами — медленно, проводя тканью по её ногам, по бёдрам, по коленям. Тина осталась в одном кружевном бюстгальтере.
Он расстегнул бюстгальтер одной рукой. Ткань упала на пол. Тина стояла перед ним голая, не дрожала, не прикрывалась. Но не видела его. Не знала, куда он смотрит, что делает, где находится.
— Иди ко мне, — сказал он.
— Я не вижу, куда идти.
— Иди на звук.
Она сделала шаг, второй. Его руки легли ей на плечи — тёплые, сильные, уверенные. Он развернул её, подвёл к кровати.
— Ложись, — сказал он.
Она легла на спину. Шёлковые простыни холодили кожу. Он взял её руки, поднял над головой, обмотал вокруг запястий мягкую ткань — не больно, но надёжно.
— Не дёргайся, — сказал он.
— Что ты делаешь?
— Я делаю так, чтобы ты забыла, где ты. Чтобы ты помнила только нас.
Тина дёрнулась — не освободиться.
— Ян…
— Тише. Доверься мне.
Он лёг рядом, провёл рукой по её телу — от плеча до бедра, медленно, кончиками пальцев, едва касаясь. Тина выгнулась, застонала.
— Не открывай глаза, — сказал он.
— Они закрыты.
— Чувствуй.
Его пальцы скользнули по её шее, по ключицам, по груди. Остановились на сосках — сжал, покрутил, отпустил. Тина вскрикнула.
— Больно?
— Немного.
— Хорошо.
Он наклонился, поцеловал её губы — глубоко, с языком, с напором. Тина ответила, потянулась к нему, но руки были связаны — она не могла обнять его, не могла прижать к себе. Только чувствовать.
Он оторвался от её губ, спустился к шее. Поцеловал яремную ямку — кончиком языка, легко. Потом ключицы — сначала левую, потом правую. Потом грудь.
Его язык скользнул по соску — влажный, горячий, настойчивый. Тина вцепилась в простыни, закусила губу. Он взял сосок в рот — сначала обвёл языком, потом втянул, потом сжал зубами — не сильно, но ощутимо, так, что она вскрикнула. Потом второй.
Он не спешил. Играл с ней, как кошка с мышкой — то приближаясь, то отдаляясь, то даря наслаждение, то лёгкую боль.
Он спустился ниже — по животу, по лобку, по внутренней стороне бёдер. Целовал каждую родинку, каждый шрам, каждую линию. Тина сходила с ума от неизвестности — она не видела, куда он смотрит, что делает, где окажется в следующую секунду.
— Раздвинь ноги, — сказал он.
Она раздвинула.
Он лёг между её ног, поцеловал лобок — нежно, почти благоговейно. Потом ниже — провёл языком по влажным складкам, собирая её вкус, её запах, её желание.
— Ян…
— Что?
— Я не выдержу.
— Выдержишь.
Он работал языком — медленно, ритмично, настойчиво. Тина сжимала простыни,
