родинкой. Катя замерла, выдохнула, прикрыла глаза.
— Ты чего… — прошептала она.
— Не уходи, — сказал он.
— Не уйду.
Он целовал её шею, ключицы, плечи. Катя дрожала, вцепилась в его плечи, притянула ближе.
— Ты боишься? — спросил он.
— Да.
— Чего?
— Что ты потом исчезнешь.
— Не исчезну.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он раздел её. Медленно, пуговица за пуговицей, боясь сломать, боясь сделать больно, боясь, что она передумает. Катя смотрела на него — не отрываясь, не моргая.
— Ты красивый, — сказала она.
— Ты красивее.
Он поцеловал её в губы — первый раз. Мягко, неумело, но так, как будто всю жизнь только и ждал этого момента. Катя ответила — несмело, но искренне.
Она была девственницей. Он не знал. Она не сказала.
Когда он вошёл в неё, она вскрикнула, сжалась, заплакала.
— Больно? — спросил он.
— Немного, — прошептала она. — Но не останавливайся.
— Почему ты не сказала?
— Испугалась.
— Чего?
— Что ты не захочешь меня. Что я тебе не нужна.
— Нужна.
Он двигался медленно, осторожно, боясь сделать больно, боясь испортить, боясь, что она пожалеет. Катя сжимала его плечи, кусала губы, иногда вскрикивала, но не просила остановиться.
Он кончил быстро — слишком быстро, как мальчишка. Стыд обжёг лицо.
— Прости, — сказал он.
— За что?
— Я не умею…
— Научишься, — она улыбнулась. — У нас будет время.
Он обнял её, прижал к себе. Катя уткнулась лицом в его грудь, слушала, как бьётся его сердце.
— Ян, — сказала она.
— Мм?
— Я люблю тебя.
Он молчал. Не мог сказать. Не умел. Катя ждала, потом вздохнула, закрыла глаза.
— Ничего, — сказала она. — Ты научишься. У нас будет время.
Времени не было.
Через месяц она ушла к другому. Высокому парню с гитарой, который писал стихи и пел под окном её общежития. Ян узнал об этом случайно — увидел их в кафе, держащихся за руки, смотрящих друг на друга влюблёнными глазами.
Он не подошёл. Не позвонил. Не написал. Просто развернулся и ушёл.
Катя позвонила через три дня.
— Ян, прости, я не хотела…
— Всё нормально, — сказал он.
— Ты злишься?
— Нет.
— Почему?
— Потому что мне всё равно.
Она заплакала. Ян слушал её слёзы и удивлялся — как можно плакать из-за того, кто ушёл? Разве это не естественно? Все уходят. Отец ушёл. Мать умрёт. Друзья предают. Любовь кончается.
— Ты жестокий, — сказала Катя.
— Я честный.
Она бросила трубку. Ян больше никогда её не видел.
Он решил, что не умеет любить. Что в нём сломано что-то важное. Что он будет один — и это нормально.
А потом пришла Тина.
Глава 49. Тина
Мать сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. Тина вошла, села напротив. Долго молчала — не знала, с чего начать. Мать не торопилась. Ждала.
— Мам, — сказала Тина.
— Ага.
— Ты простишь меня?
— За что?
— За всё. За то, что я не сказала тебе правду. За то, что ты узнала от соседки. За то, что ты стыдилась меня.
Мать поставила чашку. Звякнула о блюдце.
— Я никогда не стыдилась тебя, Тина. Я боялась за тебя.
— Не ври. Я видела твои глаза.
— Мои глаза видели, как моя дочь умирает от голода и усталости. Мои глаза видели, как ты спишь по три часа в сутки. Мои глаза видели, как ты плачешь в ванной, чтобы я не слышала. А потом пришли деньги. И я сделала вид, что не знаю, откуда они. Это я должна просить прощения. Не ты.
— Мам…
— Дай договорить. Я сделала вид, что ты работаешь в ресторане. Я сделала вид, что не вижу твои синяки. Я сделала вид, что не знаю, чем ты платишь за мою жизнь. Я трусиха. Я слабая. Я позволила тебе умереть за меня.
— Я не умерла.
— Ты умерла внутри. Я видела. Твои глаза стали пустыми. Ты перестала смеяться. Ты перестала писать стихи. Ты перестала быть моей Тиной.
Тина опустила голову.
— Я просто выживала.
— Выживала. А теперь?
— Теперь живу.
— Из-за него?
— Из-за себя. Он просто помог мне это понять.
Мать встала, подошла к окну. Постояла, глядя на лес.
— Он хороший человек?
— Да.
— Он любит тебя?
— Говорит, что да.
— А ты веришь?
— Верю.
— Почему?
— Потому что он мог выгнать меня. Много раз. Не выгнал.
— А ты его?
— Люблю.
Мать повернулась.
— И давно?
— С первого дня. С того самого, когда он заплатил два миллиона за час и сказал: «Я не хочу тебя покупать».
— Два миллиона? За час?
— Это было давно. Он уже не платит.
— А что он делает?
— Любит. Защищает. Спасает.
— От кого?
— От Арно.
— От того, кто угрожал мне?
— Да.
— Он справится?
— Должен.
— А если нет?
— Тогда мы умрём вместе.
Мать подошла, села рядом, взяла Тину за руку.
— Ты не боишься?
— Боюсь.
— А он?
— Он говорит, что нет. Но я знаю — боится. За меня.
— Ты счастлива?
— Да, — сказала Тина. И удивилась. — Впервые в жизни — счастлива.
— Из-за него?
— Из-за себя. Он просто помог.
Мать заплакала. Тина обняла её.
— Не плачь, мама.
— Я плачу от радости, — сказала мать сквозь слёзы. — Моя дочь счастлива.
— Твоя дочь счастлива.
— Тина.
— Что?
— Я горжусь тобой.
— Чем?
— Тем, что ты не сломалась. Тем, что ты выжила. Тем, что ты нашла любовь.
— Ты тоже не сломалась.
— Я сломалась. Когда увидела тебя в первый раз после той ночи.
— После какой ночи?
— После того, как ты убежала от клиента. Избитая, в крови, босиком. Ты пришла домой в три часа ночи, думала, я сплю. А я не спала. Я слышала, как ты плачешь в ванной. Я хотела войти, обнять, сказать: «Всё будет хорошо». Но не вошла. Испугалась. Слабая.
— Ты не слабая, мама.
— Слабая. Но больше не буду.
Она вытерла слёзы, посмотрела Тине в глаза.
— Если этот ваш Арно придёт сюда — я сама выйду к нему. Скажу: «Убирайся. Мою дочь ты не получишь».
— Мама, он убьёт тебя.
— Пусть. Я старая. Я уже пожила. А ты — молодая. Ты должна жить.
— Я не позволю.
— Не тебе решать.
Тина хотела возразить, но мать приложила палец к её губам.
— Тише. Я сказала.
Они сидели, обнявшись, на кухне загородного дома, под охраной, под камерами, под угрозой смерти. И впервые за долгое время Тина чувствовала — не страх, не вину, не стыд. А спокойствие.
— Мам.
— Ага.
— Я хочу, чтобы ты знала. Я не жалею. Ни о чём.
— И правильно. Жалеть — себя не уважать.
— Ты у кого научилась таким умным словам?
— Жизнь научила. Она — хороший учитель. Только уроки
