– Тихо, тихо. Ничего страшного, – пробормотал Николай, пытаясь улыбнуться, но, видно, это плохо получилось, потому что Валюшка скривилась и тихонько заплакала, закрыв лицо левой, не сломанной рукой.
– Как она? – спросил Николай, уворачиваясь от Любы, которая обтирала ему щеки какой-то шипящей гадостью, и сам тихо зашипел от едкой боли. И тут же забыл обо всем, снова кинулся к огню, бестолково крича:
– А джип? А где водитель джипа?
Пламя жирно чадило, стреляло, люди, столпившиеся на дороге, отходили подальше, на обочину.
– Ему, наверное, баранкой грудь продавило, сразу умер, думаю, потому что он там даже не дернулся, не крикнул ни разу. Это она все время кричала…
Николай повернулся и какое-то мгновение, не узнавая, смотрел в черно-белое лицо Витька – так это он, оказывается… Надо же, и голос какой-то другой у него стал.
– Коля, Коля! – подбежала заплаканная Люба. – Давай я тебе руки перевяжу. И тебе, Витенька, а то как же ты машину поведешь?
Николай и Витек разом поглядели на свои руки. Первое ощущение было, что им кто-то напялил черные перчатки. Потом пришла боль.
– Ладно, – кривясь, сказал Николай. – Возвращаемся в Чкаловск? Как там наш пациент?
– Без сознания, но могло быть хуже, – сдавленно сказала Люба.
Стоявший рядом милиционер сосредоточенно ворошил обугленные клочья – все, что осталось от куртки того рыжеволосого парня. Потом всмотрелся в бумажный обгорелый обрывок:
– Да он из Нижнего. Вот печать на правах видна. Ну да, оттуда и ехал. Вот, возьмите. Это тоже его, – он сунул Николаю что-то вроде медальона на порванной цепочке – сплошь черное, как уголь.
– Может, не будем возвращаться? – спросил Витек. – Посмотри, как он там? Выдержит дорогу? В Нижнем-то всяко лучше.
– Наверное, в этом есть смысл, – кивнул милиционер. – Если хотите, я сейчас просигналю по всем постам, чтоб вам дали зеленую улицу.
– Погодите, я сначала на него посмотрю, – Николай пошел к «Скорой», взобрался неловко, сел рядом с носилками.
Валюшка смотрела на него испуганно, но уже не плакала.
– Люба, давай пощупай его хорошенько на предмет переломов, а то у меня руки все равно ничего не соображают, – сказал Николай.
Люба захлопотала над бесчувственным телом, он изредка говорил, что делать, а сам вглядывался в это обгорелое лицо, пытаясь вспомнить, откуда знает этого парня, который так самоотверженно пытался спасти свою пассажирку. Может быть, это была его жена?
И вдруг его словно ударило в сердце воспоминанием. Этот парень… Он его знает! И знает его жену… знал.
– Ну что? – заглянул милиционер. – Возвращаетесь или едете в Нижний?
– В Нижний, – проронил Николай, не понимая, что говорит.
– Тогда я сразу сообщу о вас по дороге. Включайте сирену. Счастливо!
Он козырнул и закрыл дверцу.
Люба склонилась к Николаю:
– Коля, тебе плохо? Останешься здесь или сядешь рядом с Витей?
Он мотнул головой. Люба еще несколько мгновений всматривалась в его лицо, потом, всхлипнув, пробралась к лежащему без памяти человеку, сгорбилась над ним, осторожно перевязывая разбитую голову.
В это мгновение автомобиль тронулся, и завыла сирена. Голос ее был как жалобный женский крик. Чудилось, женщина кричала, звала, молила о помощи, а ее так и не смогли спасти. И муж не смог. И Николай, который всегда был ей чужим… навсегда и останется…
Он закрыл лицо обгорелыми руками, привалился к Валюшкиным носилкам и замер, слушая этот прощальный, посмертный, бессильный зов.
По расчетам Антона, фотограф уже давно должен был прийти, однако все не появлялся. За это время Дебрский успел переворошить немалую кучку разнокалиберных бумажек, кое-как заткнутых под телефон. Записи были сделаны порою на сущих обрывках и чем попало, однажды – чуть ли не губной помадой: какая-то служба доставки чего-то, бассейн «Дельфин», массажистка Лиля, отдел кредитования, администрация Советского района, поселок Дубровный Московской области… Почерк оставлял желать лучшего, но Дебрский понял: это были деловые контакты его или кого-то иного – что вскоре должно было выясниться.
Он очень надеялся на профессиональную память фотографа. Конечно, опять полезли в голову всякие предположения насчет участия и этого парня в заговоре, однако они вскоре отпали. Потому что в поисках одной улетевшей бумажонки Дебрскому пришлось полезть под кресло, и там, на довольно-таки запыленном пятачке, он обнаружил клочок, на котором было написано: «Алик Валдис» – и телефон. Именно Аликом Валдисом назвался неведомый фотограф. А поскольку вряд ли заговорщики запихали бы одну из бумажек Дебрского под кресло – ну кто мог знать, что он туда полезет? – скорее всего, Алик был подлинный знакомый Антона Дебрского.
Поэтому он ожидал фотографа с особым нетерпением. Однако тот все не шел. За это время дважды звонил телефон, Антон брал трубку, однако ответа ни разу не дождался: первый раз была вообще космическая гулкая тишина, а во второй он отчетливо различил в трубке тяжелое, напряженное дыхание. Кто-то там был, кто-то слушал его опасливое «алло», но промолчал.
И когда позвонили вновь, он схватил трубку уже чуть ли не со злостью. Однако сразу узнал характерный, чуть картавый говорок Алика:
– Дебрский, вы знаете что… вы не могли бы спуститься ко мне во двор?
– А что такое? Лифт не работает?
– Лифт-то работает, – с напряженным смешком пробормотал Алик. – Но у вас на крыльце сидят два каких-то амбала с таким видом, будто смерть как мечтают почесать кулаки. Не хотелось бы подвергнуться их гнусным домогательствам. Все-таки товар у меня… особый. Да и обратно я буду идти с деньгами, правильно, Дебрский? – В голосе его прозвучала тревога.
– С деньгами, с деньгами, – успокоил его Антон. – А вы сейчас откуда звоните?
– Ну, стал за углом и набрал вас с мобильника. Может быть, вы спуститесь, сами возьмете свои фотки? Тут темновато, конечно, качество вы вряд ли оцените, но я могу ручаться за свой товар, а подробностями вы потом насладитесь, наедине с супругой.
– Спуститься мне самому? – Дебрский несколько растерялся. Спуститься-то проблем нет, однако в темноте фотограф его не разглядит, тем более что физиономия все еще покорежена. – Нет, извините, я не могу. Мне врач категорически запретил выходить на улицу в ночное время. Иначе может начаться нагноение, я же в аварию попал, вы слышали?
– Да вы что? – поразился Алик. – В аварию?! Нет, я ничего не слышал.
Дебрский тоже поразился: до чего легко с его языка сорвалось вранье насчет врача! Похоже, в прежней своей жизни он был преизрядным лгуном, за словом в карман не лез.
