рот жвачку, махнула в сторону двери: – Пойдем!
Венера – татарка. Ее семья переехала в Москву четыре года назад из Нурлата – татарской деревни где-то на Волге.
Мать Венеры носила платок, отец работал в семейной фирме по производству пластиковых окон, а Венерка с братом ходили в татарскую школу с вывеской «Рахим Итыгез! Добро пожаловать!» над неприметным бетонным крыльцом. Мы с Венеркой познакомились в музыкалке, когда она подсела ко мне за парту, чтобы списать первый диктант по сольфеджио, – позже она призналась, что по моему серьезному лицу решила, что я наверняка отличница. Я и правда в начальных классах очень сильно старалась и всегда давала Венерке списывать – ведь она была моей единственной настоящей подругой среди девчонок.
Я обожала Венеркино имя, хотя оно ужасно ей не подходило. Девушка с именем Венера должна быть безупречной красавицей с длинными волосами и огромными грустными глазами. Венерка же была невысокой, с быстрым взглядом круглых карих глаз и как будто все время посмеивающимся ртом. Она часто улыбалась, за что нравилась учителям и родителям одноклассников, но за этой улыбкой много чего пряталось.
– Ненавижу и хор, и сольфеджио… самые бесполезные занятия! Как будто кто-то из нас реально станет певцом! – возмущалась Венерка. – Ну, только если ты…
– Уж, конечно, я-то обязательно… – невесело ухмыльнулась я.
– Ты по крайней мере в ноты попадаешь, и голос у тебя мелодичный. И диапазон большой.
Если честно, это была правда. Я любила петь, и мой голос мне, в отличие от всего остального, даже нравился.
– Зачем ты ходишь в музыкалку? Тебя-то никто не заставляет. – Я завидовала подруге: у нее был выбор, которого я сама никогда не имела.
– Чтобы родителям было приятно: они сами всегда мечтали музыке учиться, – с самодовольной улыбкой ответила Венерка. – А будут довольны, побольше денег на праздники подарят, разрешат в деревню одной на выходные ездить…
– Родителей обманывать, чтобы в деревню поехать? И зачем тебе туда? – снова не поняла я.
– Тихо, тс-с-с… – Венерка показала пальцем на нашу училку по сольфеджио, которая как раз входила в школу.
Начался долгий, унылый диктант по сольфеджио. Я мучительно напрягала слух, пытаясь отгадать музыкальные интервалы – от грустных мыслей о болезни мамы голова совсем не варила, а все звуки смешивались в сплошной бессмысленный музыкальный винегрет. К концу занятия мне просто хотелось, чтобы это мучение побыстрее закончилось. О том, что скажет отец, когда я принесу тройку, я старалась сейчас даже не думать.
Обернувшись на соседнюю парту, я заметила, как Венерка стремительно обменивается шпаргалками с соседкой. Мне бы столько рвения и мотивации…
– Успела что-нибудь? – спросила меня подруга, когда после диктанта мы вышли из школы.
– Кое-что… надеюсь, будет не два… – уклончиво ответила я.
– Если бы у меня был отец как у тебя, у меня было бы «пять», – задумчиво проговорила Венера.
У меня сразу заныла голова.
Еще в детстве я узнала об отцовском методе моего воспитания – кнутом и пряником, услышав разговор родителей: отец внушал маме, мол, меня надо «нормально воспитывать», чтобы из меня «что-то получилось». Довольно скоро я расшифровала, что это значит. Правда, никак не могла взять в толк, почему отцовский «пряник» был почти неотличим от «кнута».
Тогда мама ему еще ответила, что меня нельзя «пережимать», что однажды я могу взорваться, как было когда-то в детстве. Но разве его это могло остановить?..
Однажды, после окончания учебного года в музыкальной школе на все «пятерки», отец повел меня в парк аттракционов. Я жутко волновалась, но и радовалась тоже: вот это настоящий подарок на окончание года!
В парке все крутилось и летало. Помню, что у меня даже дух захватило от восторга – хотелось попробовать все и сразу. Вдалеке я заметила удивительную штуковину, которая изгибалась в воздухе и призывно блестела на солнце. К ней, смеясь и шумя, стекались родители с детьми.
– Папа, пойдем туда! – потянула я отца за рукав.
Отец с сомнением поглядел на меня.
– Точно? Осилишь с первого раза?
Конечно, я в тот момент не понимала, на что подписываюсь, но аттракцион выглядел слишком притягательно.
Отец потащил меня сквозь толпу, и мы встали в конец длиннющей очереди. Только подойдя поближе, я поняла, что этот аттракцион – громадная американская горка – то улетала в самое небо, то устремлялась вниз под прямым углом. Люди, привязанные ремнями, неслись на аттракционе, как мне показалось, с животным страхом на лицах, но уже ничего не могли поделать. Я застыла у парапета, не в силах идти дальше. Футболка мгновенно прилипла к спине. Мне казалось, что, как только я сяду в кресло, у меня сразу же остановится сердце, я умру и больше никогда не увижу маму…
Я ногтями вцепилась в металлическое ограждение, не двигаясь с места. Отец нетерпеливо схватил меня за руку:
– Идем скорее, наша очередь! Что с тобой?!
Он злился и вот-вот начал бы визжать, но я не могла ему ответить. Почему-то казалось, что, если я открою рот, отцу удастся отлепить меня от забора, и тогда все, конец…
Через мгновение отец по-настоящему взбесился: он обхватил меня обеими руками и, с силой тряхнув, оторвал от ограждения. Сердце у меня ушло в пятки, и я зажмурилась от ужаса. Пока меня сажали на сиденье и привязывали ремнями безопасности, я не открывала глаз и едва могла дышать.
– Ты чо-окнулась, что ли? Зачем мы эту очередь выстояли?! Я тебе говори-ил!!!
Напряженно зарычал мотор, и я ощутила, как механизм подо мной медленно приходит в движение. Отец с силой потряс меня за плечо, и я с трудом разлепила один глаз. Ужас…
– Я боюсь, папа!
Подо мной была пустота, гул нарастал, и я с ускорением помчалась в пропасть. Мое тело словно сжалось в маленькую черную точку.
«Вот бы отключиться и не чувствовать ничего больше…»
Когда я уже решила, что мучение никогда не кончится, аттракцион вдруг остановился. Медленно-медленно, а потом все быстрее и быстрее он начал двигаться в обратную сторону, назад. К горлу подкатила противная тошнота, сознание погрузилось в вязкую серую вату… А дальше я ничего не помнила.
Открыв глаза, я обнаружила над собой работника аттракциона, который испуганно совал мне под нос что-то пахучее. Рядом громко кричал отец.
На ватных ногах я сошла вниз по лесенке. Эхом до меня доносилось отцовское:
– С бабами ни о чем нельзя договориться! Надо же было такой ерунды испугаться! Как трусиха последняя!
Только спустя годы я узнала, почему мама тогда не пошла с нами: она до дрожи в коленках боялась высоты.
