набираю я.
Мне стоит сказать что-нибудь еще – что-то милое, или заигрывающее, или смешное. Мне стоит отправить что-то кроме односложного ответа. По крайней мере, слово я выбрала правильно. Могла ведь и «нет» написать.
Стой. – Я снова набираю слова. – А ты разве не должен быть на встрече группы поддержки?
Да, просто Кэролайн пришла без тебя, и я захотел узнать почему.
Я снова улыбаюсь. Воздух под одеялом становится затхлым, поэтому я высовываю голову наружу. Я чувствую, как наэлектризованные волосы прилипают к лицу. Кэт Кора заполняет кондитерский мешок основой для мороженого из белого шоколада и заливает ее в миску с жидким азотом.
Почему ты не спросил ее?
Это справедливый вопрос. Очевидно, что с Кэролайн поговорить легче, чем со мной. Она лучше с этим справляется и правда наслаждается общением с людьми. Она не запинается, не паникует и не забывает слова. Если бы он был кем-то другим, я бы хотела, чтобы он поговорил с Кэролайн, а не со мной. Но он не кто-то другой. Он Грант.
Потому что она далеко от меня.
Он отправляет сделанную исподтишка фотографию Кэролайн с места, где он сидит, – прямо напротив нее. На ней она оживленно разговаривает, держа руки по бокам от лица. Как всегда, моя сестра ведет себя как разговорный эксгибиционист. Странно видеть свое место пустым. Может, никто и не заметит, если однажды я просто перестану приходить.
Я парирую: А я вообще на другом конце города.
Телефон молчит несколько минут, ритм нашего разговора прерывается. Майкл и Кэт переругиваются через столы, ее южный акцент против его кливлендского выговора.
Нет, ты прямо здесь.
К сообщению прикреплена та же фотография Кэролайн с плохо нарисованной фигуркой из палочек на стуле рядом с ней. Наверное, красновато-оранжевые закорючки волос означают, что это я.
Если бы я перестала приходить на встречи, Грант бы заметил.
Бант у меня в волосах – хороший штрих.
Спустя полсекунды новое уведомление.
А если серьезно. Как ты?
То, что он предположил, что со мной что-то не так, приводит меня в шок. Я думала, он спросит, где я или что делаю. Я думала, он спросит то же самое, что и все остальные, если бы я их вроде как бросила. Я не знаю, что ответить. Я не знаю, как это объяснить. Если бы он был моим одноклассником, я бы стиснула зубы и соврала. Я бы сказала, что у меня слишком много домашки или что мне надо помочь Итану. Я бы сказала, что наказана, хотя меня ни разу в жизни не наказывали. Но мне кажется, я не могу соврать Гранту. Он узнает. Он уже чувствует, что что-то стряслось. Наверное, стоит сказать ему правду.
Чувствую себя ужасно. Может, это чрезвычайная ситуация с артритом.
Она более вероятна, чем чрезвычайная ситуация на бейсболе.
Честность даже как-то освежает. Я ощущаю какое-то невероятное освобождение, когда признаюсь в том, что чувствую себя как мешок с костями, что мое тело разрушается.
Ох. Бывало такое.
Он не пытается мне помочь, не извиняется, и это подтверждает то, что он очень отличается от всех моих знакомых. Он может сочувствовать и сопереживать – и до этого момента я не знала, насколько это важно.
Где-то глубоко в душе ко мне приходит осознание, что Грант, возможно, бесценен.
Блин. Эйв и Ли меня засекли. Поговорим позже.
Я хихикаю, откусывая пиццу. Не утиное конфи Кэт Коры или ее же мороженое с жидким бисквитом, но этот жирный, сырный кусок успокаивает не хуже. Хоть Кэролайн и нет дома, я все равно чувствую вину за пиццу. Это единственное блюдо с глютеном, которое разрешено в нашем доме, и только когда Кэролайн нет рядом.
В замке поворачивается ключ, и заходит мама. Она бросает сумки на пол и чуть не следует за ними.
– Девочки уехали? – спрашивает она папу с другого конца комнаты.
– Только одна, – говорю я, поднимая голову.
Она наклоняется над спинкой дивана и целует меня в лоб, затем выпрямляется, но вновь нагибается, чтобы приложить руки к моим покрасневшим щекам.
– Ты вся горишь, – говорит она, обходит диван и машет в сторону моих ног, которые заняли все пространство. – Подвинься.
Она плюхается на диван и устраивается на освободившихся подушках. Затем кладет голову мне на плечо.
– Как у тебя день прошел? – спрашивает папа. На экране судьи решают, чье блюдо лучше.
– Нормально. Только тянулся долго. Некоторые родители не могли встретиться со мной днем, и мне пришлось задержаться после работы. В начале учебного года всегда какие-то проблемы.
Мама поворачивает голову у меня на плече, чтобы посмотреть на меня.
– Почему ты не пошла вместе с сестрой? – Я вижу, что она не осуждает меня. Всего лишь интересуется и немного волнуется. Я всегда терпеть не могла этот взгляд, как будто обо мне нужно заботиться. Сейчас нужно, но мне все равно он не нравится. Я бы предпочла, чтобы все было наоборот.
– Я плохо себя чувствую. – Это самое точное описание. Все в теле плохо себя чувствует. В костях обосновалась боль, как при гриппе, а по телу разлилась невыносимая усталость, из-за которой все кажется тяжелым, как будто я утопаю по шею в снегу.
– Это видно, – отвечает мама. Она оглядывает меня с головы до ног. – Что-то болит сильнее, чем остальное?
Наша стандартная фраза для подобных ситуаций. Волчанка и РА не столь уж разные: боль в суставах и усталость – плачевная участь обоих. Так что вот так мы и действуем: если что-то болит сильнее, чем все остальное, мы пытаемся это исправить, как будто затыкаем самую большую дыру в тонущей лодке.
– Нет, вроде нет. – Я изучаю свое тело, по два сустава за раз. Плечи почти не болят. Локти горят, но терпимо. Запястья – сильнее, менее терпимо. Пальцы, возможно, отваливаются, не знаю точно. Ребра, скорее всего, пылают. Бедра почти атрофированы, как обычно. Колени напряжены. Лодыжки окоченели. Ступни невероятно опухли. Так что да. Что-то болит сильнее, чем все остальное.
– Может, ребра, – допускаю я. Я вожу рукой по груди, прилагая как можно больше усилий. Давление помогает легче дышать.
– Меня это беспокоит, – говорит мама, поднимая голову, чтобы посмотреть мне в глаза. Ненавижу, когда обо мне беспокоятся, – ощущается хуже, чем болезненное напряжение в ребрах.
– Возможно, нам стоит обсудить смену лечения. – Мама гладит меня по макушке и заправляет темно-рыжую прядь мне за ухо. – Тебе все равно скоро восемнадцать, и мне кажется, тебя лечат недостаточно агрессивно.
Я вздрагиваю. Я не хочу, чтобы меня лечили агрессивнее. Химиотерапевтический препарат, который я принимаю уже год, по-моему,
