обиде, если нет.
По факту я прихожу и вижу на стойке забытые банки пива из микробрассерии, а весь свет погашен. Чувство вины лезвием вонзается в живот, когда даже наш кот не изволит встать, чтобы приветствовать меня.
Он прав: я этого не заслуживаю.
Мы назвали его Шарль Бодлер, или просто Шарль, или еще Чак или Чаки для близких. По мне это штамп, если пишущий человек – так я выкручиваюсь, когда не хочу путаться с авторшей-авторессой, – называет своего кота Шарлем Бодлером. Я-то хотел назвать его Салемом, потому что он весь черный, но Камилла возразила, что это и есть настоящий штамп. Конечно, это она писательница и она же выбирала кота, так кто я такой, чтобы упрямиться? К тому же за все эти годы я отлично понял, что перечить Кам нет смысла.
Мы взяли его вскоре после того как она переехала ко мне в Монреаль, когда я прожил там полгода. Кам бросила докторантуру по психовоспитанию, и у нее не осталось никаких ориентиров. Я видел, как она бродит по квартире, спрашивая себя, что делать со своей жизнью теперь, когда у нее нет больше ни научного руководителя, ни государственной стипендии, чтобы диктовать ей ее путь. С самого начала Камилла возненавидела эту докторантуру. Я еще помню ее лицо, когда в Квебеке, в моем кондоминиуме, четыре года назад она сообщила мне, что получила стипендию для продолжения высшего образования. Казалось, небо обрушилось ей на голову. Она всегда мечтала писать, и вот шестеренки затягивали ее все глубже в свой механизм. Кам терзалась сомнениями – то ли все бросить и попытаться жить своим пером, то ли пойти по пути преподавания, более надежному. И обеспечивающему большую финансовую независимость. Мы выпили, она – чтобы забыться, я – чтобы приободриться: это было аккурат перед тем, как мы стали парой. Я сказал ей, мол, что бы она ни думала, ее право выбирать ту жизнь, которую ей хочется. Это действительно была для нее пора решений: учеба или нет, я как друг или как возлюбленный. Она выбрала меня, но не оставила учебу, во всяком случае, не сразу.
Но дело в том, что, как ни ненавидела она свою учебу, та определяла ее жизнь годами. Когда Кам бросила докторантуру, казалось, она не знает, что делать со всей своей свободой. Она не могла удержаться и просматривала список университетских программ, убежденная, что успех можно снискать только в академическом мире, потому что другого никогда не знала. Сколько я ни твердил ей, что не всему учатся обязательно на школьной скамье, что у нее уже есть огромный писательский талант, что ей надо только начать, все мои слова отскакивали от нее, как камешки от воды. Тогда я решил, что нужно что-нибудь поменьше, попушистее и помилее меня, чтобы помочь ей выйти из порочного круга. Вот почему однажды, июньским субботним утром, я повел ее в приют для животных. Переступив порог, она спросила:
– Что мы здесь делаем? Я думала, ты не любишь кошек.
– Я предпочитаю собак, но больше всего на свете люблю счастливую подругу.
– Я счастлива!
– Я знаю, – ответил я, – но счастья не бывает слишком много. И помимо счастья мне нужно, чтобы, когда меня нет, кто-нибудь прижался к тебе и напомнил, что надо дышать носом.
Я поцеловал ее в макушку, пока она смотрела уже влюбленными глазами на ряд клеток с котятами. С Кам всегда рискованно проявлять инициативу типа «визит в приют для животных». Ее обостренная чувствительность может сыграть с ней шутку. Но мы-то пришли взять питомца, и я не сомневался, что все получится. Я почувствовал это по ее тону, когда она с усмешкой повторила:
– Дышать носом, да?
– Я слышу, как хомячок бегает по кругу в твоей голове, даже когда ты спишь. Скоро борозды в черепушке протопчет. И меня заодно сведет с ума.
– А-а-а-а, значит, мы делаем это, в сущности, для тебя? – подколола она.
– Ну да. Я же избалованный ребенок, ты забыла?
Мои руки легли ей на плечи, и я почувствовал, как они содрогаются от смеха. Она рассматривала котят еще несколько секунд, потом обронила «он», показав пальцем на комочек пуха. Я встретил взгляд зеленых глаз Шарля Бодлера, ярко блестевших на черном фоне его шерстки. The rest is history[4], как говорится. С тех пор я пытаюсь умаслить его, самым волшебным образом почесывая ему брюшко и пряча лакомства в карманах халата, но все без толку. Я на него не в обиде: это в порядке вещей – любить Камиллу больше всех на свете. Я тебя понимаю, Чаки, сам такой.
Я вешаю пальто и снимаю пиджак. Если бы Кам не спала, то улыбнулась бы, глядя на меня. Она всегда находит комичным, когда я одет как «месье». Но еще я знаю, что она улыбается и потому, что это напоминает ей наш первый раз: шикарный вечер в «Шато Фронтенак», наш тет-а-тет в холодной ночи, наши признания, ее разорванное платье в прихожей моего кондоминиума.
Забавно, какими незначительными зачастую кажутся наши проблемы задним числом. Это как каждый насморк бывает худшим в жизни. В тот момент попытка любить Кам по-настоящему представлялась мне самым большим в моей жизни вызовом. Я боялся, что мы никогда не осмелимся сделать этот шаг. И думал, что самое трудное останется позади, когда у нас получится. Как в кино, где влюбленные уходят вместе в закат. The еnd[5].
Полагаю, я бы очень наивен.
Кам
Сегодня утром я проснулась рано. Не спешу вставать, смотрю на спящего Макса: небритая несколько дней щетина кажется рыжее на белизне наших простыней. Черты напряжены даже во сне, кожа еще забрызгана летними лучами солнца. Мне хочется, чтобы он открыл глаза. Хочется утонуть в их зелени с золотыми крапинками. Хочется, чтобы он поцеловал меня и время остановилось. К сожалению, Макс продолжает спать, а я тихонько выскальзываю из спальни, и Шарль Бодлер следует за мной по пятам.
Я беру свой ноутбук, надеваю длинное осеннее пальто и бесшумно выхожу из квартиры. Говорю себе, что делаю это для того, чтобы дать Максу поспать, ведь он совсем вымотался в последние недели. И, в сущности, это правда. В то же время я знаю, что предпочла бы избежать разговора с ним, потому что где-то внутри еще ноет от его вчерашнего отсутствия. От его отсутствия.
Я подхожу к моему любимому кафе, как раз когда приходят бариста. Брэндон, высокий блондин лет восемнадцати, не больше, подает мне мой латте экстра какао с пленительной улыбкой, которая мне приятна. Недавно я заметила, что мне это доставляет больше удовольствия, чем раньше. Кадреж, я
