Отлично. Значит, боится. Значит, не всё так просто в его золотом мире, где все друзья поддакивают, а девчонки послушно смеются над его плоскими шуточками.
— Смеешь мне угрожать? — нервно усмехается он. Смех неестественный, колкий, звенит, как натянутая струна.
— Ха!
Я делаю шаг ближе, несмотря на боль в ноге, и смотрю прямо ему в глаза. Больно, но отступать нельзя.
— Я тебя не боюсь, мажор. Ясно?
Пауза. В ней тяжело дышится. Воздух густой, как перед грозой.
Тоха вдруг перестаёт улыбаться. Глаза становятся какими-то стеклянными, жёсткими, в них проступает едва сдерживаемая злость.
— А стоило бы, — шипит он и резко хватает меня за подбородок. Пальцы врезаются в кожу, больно. Воздух будто сжимается, становится вязким. В коридоре всё так же шумно, кто-то проходит мимо, но мне кажется, что вокруг лишь звенящая тишина. И наше дыхание.
— Уж больно ты дерзкая, — выдыхает он. — Так я мигом сотру эту дерзость. Если захочу.
Дышу неровно. Сердце колотится в рёбра, громко, будто на весь коридор. Боль не даёт сказать слово, но я всё же нахожу в себе силы выдавить:
— Пусти.
Мерзавец держит ещё пару секунд, будто проверяет, сколько я выдержу, а потом отпускает. Резко и сухо, словно отбрасывает ненужную вещь. Словно ничего и не было, однако кожа горит там, где его пальцы оставили след.
Отстраняюсь, выпрямляюсь и смотрю на гада снизу вверх. Не позволю себе отвести взгляд.
Антон улыбается снова, но уже без прежнего задора. Улыбка выжженная, усталая, злая.
— До вечера, хромая, — произносит, делая акцент на последнем слове. — Эту вечеринку ты точно не забудешь.
Поворачиваюсь и иду прочь. Хромаю. Да, нога снова предательски напоминает о себе, но это неважно. Главное — не оглядываться. Не дать мерзавцу ни капли удовлетворения. В груди кипит злость, и сквозь неё пробивается странное, жгучее чувство: азарт.
Да, я знаю, что мажор задумал что-то мерзкое, что вечер не станет лёгким. Знаю, что он будет ждать момента, чтобы ударить больнее. Но отступать — значит признать поражение, дать ему повод думать, что снова победил.
А я больше не хочу быть той, кого унижают и диктуют свои правила.
В этот момент я понимаю: бояться я могу сколько угодно, но действовать всё равно буду по-своему. Даже если придётся идти туда, где страшно.
Глава 11
Рита
После последней пары мозг работает на автопилоте. Конспект лежит передо мной, но я даже не пытаюсь сделать вид, что дочитываю. В голове только одно: вечеринка. Та, на которой я сегодня вечером обязана быть.
Собираю тетради в рюкзак, выхожу из аудитории. В коридоре уже почти никого. Хочется вдохнуть воздух, не пропитанный унижением и показным весельем. У выхода неожиданно натыкаюсь на Юлю. Она машет рукой, и я искренне рада её видеть.
— Ну что, как дела у тебя? — спрашивает девушка, словно догадывается, что у меня есть новости.
— Этот мажор… Велел явиться на вечеринку, — отвечаю, стараясь звучать спокойно.
Юля закатывает глаза и качает головой.
— Сочувствую, подруга. Скорее всего, тебе, как и мне в прошлом году, придётся быть служанкой. Если только эти уроды не придумали что-то более изощрённое.
— Не удивлюсь, — усмехаюсь безрадостно.
Несколько секунд молчим. Потом всё-таки спрашиваю:
— А ты пойдёшь?
Юля смотрит слишком серьёзно, будто мой вопрос оказался неуместным.
— Нет, дорогая, у меня на этот вечер другие планы. Да и бедняков туда не зовут. У этой троицы свой отдельный круг общения. Чтобы туда попасть, надо очень постараться, — делает паузу и добавляет уже тише: — Да и ты вряд ли будешь там гостьей…
— Знаю. Этот гад мне так и сказал.
— Я в тебя верю, — подбадривает меня Юля. — Ты не такая как все, сильная духом, несмотря на травму, вот они к тебе и прицепились.
А я думаю, долго ли я выдержу это всё, вдруг однажды сломаюсь.
Когда приходим к себе, Юля садится за ноутбук, а я… Просто сижу. Мысли сбиваются. Комната кажется меньше обычного. Вытаскиваю из шкафа пару вещей. Что надеть? Праздничное — нет смысла, потому что я уж точно не на праздник собираюсь. Но и в старой толстовке нельзя, буду выглядеть нелепо. Беру джинсы, простой светлый джемпер и лёгкую куртку.
Собираясь, понимаю, что руки дрожат. Не от страха — от злости. Почему я вообще должна идти? Почему каждый раз кто-то решает за меня, где я должна быть, что делать, как выглядеть, в конце концов?!
Телефон вибрирует. На экране сообщение от Антона: короткий адрес и геометка.
Как он узнал мой номер? Хотя чему я удивляюсь. Кажется, этому парню достаточно просто щёлкнуть пальцами, и любая информация у него под рукой. Всемогущий мажор.
Смотрю на часы. Такси слишком дорого. Пешком долго. Автобус остаётся единственным вариантом.
На остановке холодно. Ветер бьёт в лицо, будто проверяет на прочность. Я натягиваю капюшон, слышу, как приближается автобус.
Еду почти час, убаюкиваемая ровным гулом двигателя. Чем ближе к коттеджному посёлку, тем сильнее тянет в животе нехорошее предчувствие.
Когда, наконец, выхожу, осознаю, что дом ещё не рядом. Метка показывает ещё почти километр. Потрясающе. Сумерки уже опустились, туман стелется по дороге. Я шагаю быстрее, нога начинает ныть. Злость только растёт. Этот псих будто бы нарочно выбрал дом на краю мира.
Через двадцать минут вижу забор. Точнее, не забор, а крепость. Высокие ворота, мощный дом в три этажа, яркий свет заливает аллею. Не дом, а декорация к фильму про богатеньких заносчивых принцев.
Смотрю на часы и понимаю, что опоздала на полчаса. Отлично. Мажор точно мне моё опоздание с рук не спустит.
Жму на звонок. Несколько секунд тишины, а потом двери распахиваются.
Передо мной открывается ухоженная территория: газон, дорожка, подсвеченные фонари, чужой запах денег в воздухе. Всё красиво и до дрожи чужое.
Иду по аллее, стараюсь не хромать, хотя боль отдаёт в голени. Откуда-то изнутри доносится музыка. Глухие басы, не слишком громко, но так, что стены словно вибрируют.
На пороге сомневаюсь, стоит ли заходить. Но выбора нет. Открываю дверь, и...
Музыка тут же стихает. Воздух густой, как перед грозой. Люди оборачиваются. Несколько пар глаз изучают меня, как диковинку. Слышу смешки, перешёптывания.
Честно, я чувствую себя клоуном, которого позвали развлечь публику.
Передо мной резко появляется Тоха. Самодовольный, при параде, волосы уложены, часы блестят. Улыбка как в рекламе, только от этой приторной ухмылки начинает тошнить.
— Ты опоздала, хромая, — произносит, растягивая слово. В голосе звучит укор и удовольствие одновременно.
— Прости, нога подвела, — отвечаю, стараясь звучать ядовито.
Он раздражённо щурится и
