глаза.
Два года. Два года прошло, а я до сих пор иногда просыпаюсь ночью и тянусь к ее половине кровати. И каждый раз — пустота. Холодные простыни. Тишина.
Я отворачиваюсь от окна и сажусь за стол. Папка с документами лежит передо мной, но буквы расплываются перед глазами.
Аня права. Я устал. Вымотался до предела. Держусь на кофе и силе воли.
Но отдыхать я не умею. Разучился. Потому что отдых — это время наедине с собой. А наедине с собой слишком громко звучит тишина.
Беру ручку, начинаю подписывать документы.
Катя.
Я любил ее так, как не думал, что способен любить. После истории с Аней и Лерой, после всего того дерьма с родителями, что они мне устроили — я был уверен, что сломан навсегда. Что не могу никому доверять. Никого подпускать близко.
А она взяла и доказала, что я ошибался.
И забрала эту способность с собой.
Я никогда не полюблю так снова. Это не пессимизм и не драма. Это просто факт. Такая любовь случается раз в жизни — если очень повезет. Мне повезло. И мне же не повезло, потому что она закончилась слишком рано.
Телефон вибрирует. Сообщение от Андрея: «Маша поужинала, няня еще не уехала. Все в порядке».
Няня. Евгения.
Я откидываюсь на спинку кресла и вспоминаю вчерашний день. Ее упрямый взгляд. Отказ от денег. «Я помогала не из-за денег».
Странная девушка. Не вписывается ни в одну категорию, к которым я привык.
Маша ее обожает, почему-то. Но это главное.
Все остальное — неважно.
Возвращаюсь к документам. Подписываю, не глядя. Империя не управляет собой сама.
А за окном окончательно темнеет, и город внизу зажигает миллионы огней. Каждый огонек — чья-то жизнь. Чей-то дом. Кто-то сейчас ужинает с семьей, кто-то укладывает детей, кто-то целует любимого человека.
А я сижу здесь.
Один.
Телефон снова вибрирует. На этот раз звонок. Номер Кристины. Я смотрю на экран и не беру трубку. Кристина — последний человек, с которым я хочу разговаривать сегодня.
Или вообще когда-либо.
Звонок сбрасывается. Через минуту — снова. И снова.
Я выключаю телефон и убираю в ящик стола.
Завтра. Все завтра.
Работа. Единственное, что еще имеет смысл.
Кроме Маши.
Маша — тоже мой смысл. Моя причина вставать по утрам. Единственное, что осталось от Кати…
И я сделаю все, чтобы она была счастлива.
Даже если сам уже не помню, что это такое — счастье.
8 глава
Женя
— Я к своему Владуське. А вот ты кто такая и почему Маша тут, я не поняла?!
Маша вжимается в мой бок. Я чувствую, как она дрожит — мелко, едва заметно. И внутри меня что-то переключается.
— Меня зовут Евгения, — говорю ровно. — Я няня Маши. А вы, простите, кто?
Женщина фыркает.
— Я — Кристина. Будущая хозяйка этой квартиры. — Она окидывает взглядом гостиную с таким видом, будто уже мысленно переставляет мебель. — Так что привыкай, дорогуша.
Будущая хозяйка. Ага. Конечно.
Я смотрю на нее — на этот задранный подбородок, на презрительный изгиб губ — и почему-то совсем не верю.
— Владислав Андреевич сейчас на работе, — говорю спокойно. — Если хотите, можете подождать. Или оставить сообщение.
— Я подожду.
Она проходит в гостиную так, будто это ее дом. Плюхается на белоснежный диван, закидывает ногу на ногу. Каблуки — красные, в тон платью — вызывающе блестят в свете ламп.
Маша тянет меня за руку.
— Женя, — шепчет она, — пойдем на кухню. Пожалуйста.
— Пойдем, солнышко.
Мы уходим на кухню. Я усаживаю Машу за стол, ставлю перед ней стакан молока, но она не пьет. Сидит, сгорбившись, и ковыряет пальцем скатерть.
— Маша, — я присаживаюсь рядом, — кто это?
Она молчит. Потом поднимает на меня глаза — и в них столько всего, что у меня сжимается сердце.
— Она плохая, — шепчет Маша. — Она… она была моей няней. До тебя. Давно.
Вот как.
— И что случилось?
Маша опускает взгляд.
— Она меня не любила. Притворялась, когда папа был рядом. А когда уходил... — она замолкает, кусая губу.
Я не давлю. Просто кладу руку на ее ладошку и жду.
— Она говорила, что я мешаю, — голос Маши становится совсем тихим. — Что без меня папа был бы счастливее. Что я... что я напоминаю ему о маме, и поэтому ему больно.
Внутри меня поднимается волна — горячая, злая. Я стискиваю зубы, чтобы не сказать лишнего.
— Это неправда, — говорю твердо. — Слышишь меня? Это неправда. Ты — самое лучшее, что есть у папы.
Маша смотрит на меня с такой надеждой, что я готова выйти в гостиную и сказать этой Кристине все, что о ней думаю.
Но не при ребенке.
— Давай поужинаем? — предлагаю. — Нина Павловна оставила что-то вкусное.
Маша качает головой.
— Не хочу. Можно я просто посижу с тобой?
— Конечно.
Мы сидим на кухне. Минуты тянутся медленно, вязко. Из гостиной доносятся звуки — Кристина чем-то шуршит, что-то роняет, громко вздыхает.
Я поглядываю на часы. Полвосьмого. Восемь. Половина девятого.
Мне давно пора уходить. Андрей написал, что я свободна. Но я не могу. Не могу оставить Машу наедине с этой женщиной.
Что-то в Кристине меня настораживает. Не только высокомерие и хамство — этого добра я навидалась. Что-то другое. Какой-то нездоровый блеск в глазах, когда она смотрела на Машу. Не равнодушие. Не раздражение.
Неприязнь. Настоящая, глубокая неприязнь к ребенку.
Маша рисует. Я сижу рядом и делаю вид, что читаю что-то в телефоне, а сама прислушиваюсь к звукам из гостиной.
В девять пятнадцать хлопает входная дверь.
— Владуська!
Голос Кристины — приторный, медовый. Меня передергивает.
— Какого черта ты здесь делаешь?
А вот это — голос Ермакова. Холодный. Жесткий. Совсем не такой, каким он разговаривал со мной вчера.
— Ну как же, милый, я соскучилась...
— Кристина. — Его голос становится еще холоднее. — Я, кажется, ясно дал понять в прошлый раз.
— Влад, ну хватит уже! Сколько можно от меня бегать?
Маша вздрагивает. Я придвигаюсь ближе, обнимаю ее за плечи.
— Тихо, солнышко. Все хорошо.
Но голоса из гостиной становятся громче. Я слышу каждое слово — и Маша тоже.
— Мы даже не встречались! — голос Ермакова звенит от сдерживаемой ярости. — Ты это понимаешь? Ни разу. Ни одного свидания. Ни одного поцелуя. Ничего!
— Но я люблю тебя! Уже три года! Я ради тебя нянькой работала, с этой твоей...
— Не смей!
Два слова. Тихие. Но такие, от которых я сама бы замерла на месте.
— Не смей говорить о моей дочери в таком тоне.
