грохотом, будто ее пнули ногой.
И в квартиру влетает женщина.
Высокая. Стройная. Идеальная. Волосы — медовый блонд, уложенные волосок к волоску. Лицо — как с обложки, с этими острыми скулами, и губами, накачанными ровно настолько, чтобы выглядеть «естественно». Платье — красное, облегающее, явно дизайнерское. Каблуки — сантиметров двенадцать, не меньше.
Она окидывает гостиную взглядом королевы, снизошедшей до черни, и ее глаза останавливаются на мне.
На одну секунду.
На две.
И она хмыкает.
Противно так хмыкает. С этим характерным звуком, который означает «я-лучше-тебя-и-мы-обе-это-знаем».
— Ну надо же, — тянет она, — у Владуськи совсем выбора не осталось? Уже теток каких-то берет?
Маша рядом со мной напрягается. Я чувствую, как ее пальцы впиваются в мою руку.
Я молчу.
Смотрю на эту женщину — на ее презрительно изогнутые губы, на ее оценивающий взгляд, на бриллианты в ушах, — и молчу.
Потому что я знаю таких. Встречала. Не раз.
Им не нужен ответ. Им нужна реакция. Смущение, оправдания, покрасневшие щеки.
А я не собираюсь давать ей ни того, ни другого.
— Ты что, немая? — женщина приподнимает идеальную бровь. — Или просто тупая?
Маша дергает меня за руку.
— Женя...
— Все хорошо, — говорю я тихо и глажу ее по голове. Потом поднимаю взгляд на незнакомку. — Добрый вечер. Вы к кому?
Женщина смеется. Неприятно, колюче.
— Я к кому? Я к своему Владуське. А вот ты кто такая и почему Маша тут, я не поняла?!
7 глава
Влад
Город внизу живет своей жизнью.
Я стою у панорамного окна и смотрю, как по улицам ползут машины — отсюда, с тридцать пятого этажа, они кажутся игрушечными. Муравьи в металлических коробках. Каждый спешит куда-то. К кому-то. У каждого свои проблемы, свои радости, своя маленькая вселенная.
А я стою здесь и не чувствую ничего.
Пустота. Привычная, ноющая.
На столе — стопка документов, которые нужно подписать. Отчеты, которые нужно прочитать. Контракты, которые нужно согласовать. Империя не управляет собой сама, как любит говорить мой заместитель.
Но я все равно стою у окна и смотрю на закат.
Солнце садится за горизонт, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Красиво. Наверное. Раньше я умел это ценить. Раньше я вообще много чего умел.
Стук в дверь вырывает меня из оцепенения.
— Войдите.
Дверь открывается, и в кабинет входит Аня.
Она мой заместитель вот уже чуть больше десяти лет. Высокая, темноволосая, с этими своими темно-карими глазами и улыбкой, от которой когда-то — целую вечность назад — у меня перехватывало дыхание.
— Владислав Андреевич, — она кладет папку на стол, — документы по сделке с корейцами. Нужна ваша подпись.
— Оставь, посмотрю.
Она не уходит. Стоит у стола, сложив руки перед собой, и смотрит на меня. Я чувствую ее взгляд спиной.
— Что-то еще? — спрашиваю, не оборачиваясь.
— Ты сегодня весь день такой... — она запинается, подбирая слово. — Отстраненный.
Я хмыкаю. Она имеет права перейти на “ты” еще с тех пор, когда мне отказала и выбрала тех, кого любит. Аня была замужем за моим партнером, и потому ей прощалось многое. Несмотря на то, что ее мужья* могут ее обеспечить с ног до головы, она до сих пор работает со мной. Когда я ее повышал, мне было радостно, что рядом есть те люди, которым я могу доверять вопреки всему.
— Я всегда отстраненный.
— Нет, — Аня качает головой. Я вижу ее отражение в стекле. — Обычно ты сосредоточенный. А сегодня — грустный. Подавленный. Тебе бы отдохнуть, Владислав Андреевич. Когда ты последний раз брал отпуск?
Хороший вопрос. Я не помню. Два года назад? Три?
— Как у тебя дела? — спрашиваю, игнорируя ее вопрос. — Дома все в порядке?
Аня моргает, явно не ожидая смены темы.
— Да, спасибо. Малышка выздоравливает. Еще немного, и сопли окончательно пройдут.
— Хорошо. Можем выбраться как-то вместе с детьми.
— Конечно, — она улыбается. Мягко, тепло. — Я соскучилась по Машеньке.
Она уходит, а я остаюсь стоять у окна, и воспоминания накатывают сами собой.
Аня.
Десять лет назад она была не моим ассистентом, а моим наваждением. Мне двадцать пять, ей двадцать два. Она — только устроилась моим личным ассистентом, я — молодой и горячий, только-только получивший в управление первый крупный проект.
Я безумно ее хотел. Ревновал к каждому, кто смотрел в ее сторону дольше трех секунд.
Но когда я появился в ее жизни, она уже бесконечно любила…
А потом появилась Лера.
Лера — подруга Ани. Рыжик с кукольным лицом и острыми коготками, спрятанными под наманикюренными ногтями. Мы несколько месяцев хорошо провели время.
И я понял, что не любил Аню. Просто мне хотелось ее затащить в постель и утолить свой голод. И Лера с этим неплохо справилась. Мы остались приятелями и я безумно рад, что мы смогли не разругаться.
А потом встретил Катю.
Екатерина Дмитриевна Ермакова, в девичестве Соловьева. Моя жена. Мать моего ребенка. Единственная женщина, которая смогла собрать меня по кусочкам и влюбить до безумия.
Я не искал ее. Она просто появилась — на каком-то благотворительном вечере, в простом черном платье, с бокалом шампанского в руке. Смеялась над шуткой подруги, запрокинув голову, и я... остановился.
Просто остановился посреди зала и смотрел.
Она была не самой красивой женщиной в комнате. Не самой яркой. Но в ней было что-то — какой-то свет, какая-то внутренняя сила, — от чего я не мог отвести глаз.
Мы проговорили до утра. Потом я повез ее завтракать. Потом — гулять по набережной. Потом…
Потом я понял, что пропал.
С Катей все было по-другому. Не было этой лихорадочной страсти, мальчишеского “хочу”. Было что-то глубже. Спокойнее. Надежнее.
Было безумие, и желание присвоить ее себе. Забрать себе ее. Никому не отдать. Изучить каждый сантиметр ее кожи, узнать ее и никому не отдавать.
Она смотрела на меня — и видела… меня. Не деньги, не статус, не перспективы. Меня. Со всеми моими демонами и сломанного, после жесткой диктатуры отца и холодной матери.
И принимала.
Мы поженились через полгода. Еще через год родилась Маша. И я думал — вот оно. Вот то, ради чего стоит жить. Семья. Дом. Женщина, которая ждет тебя вечером и улыбается, когда ты открываешь дверь.
А потом Катя заболела.
Рак. Четвертая стадия. Врачи сказали — полгода, максимум год. Она прожила восемь месяцев…
Я помню последний день. Помню, как держал ее за руку — такую тонкую, почти прозрачную. Как она смотрела на меня и шептала: «Позаботься о Маше. Пообещай».
Я пообещал.
А потом она закрыла
