была рядом — я буду рядом. Договорились?
— Договорились, — она улыбается. Робко, неуверенно. Но улыбается.
И я понимаю, что дала обещание, которое не имею права нарушить.
Дни складываются в недели.
Мы делаем уроки — и Маша схватывает все на лету. Она действительно умная. Не просто сообразительная — по-настоящему умная. Читает бегло, считает в уме, задает вопросы, от которых иногда я сама теряюсь.
…— А почему небо голубое?
— А куда деваются звезды днем?
— А правда, что динозавры превратились в куриц?
Я не отмахиваюсь. Не говорю «потом» или «спроси у папы». Ищу ответы вместе с ней. Показываю картинки, объясняю простыми словами. И вижу, как загораются ее глаза.
Это чувство — наблюдать, как ребенок узнает что-то новое — ни с чем несравнимо.
В школе у нее появляются пятерки. Сначала одна. Потом еще. Потом учительница пишет в дневнике: «Маша очень старается, большой прогресс».
В пятницу вечером — ровно через месяц после моего первого дня — Ермаков приходит домой раньше обычного.
Я сижу с Машей в гостиной, мы собираем пазл. Огромный, на тысячу деталей — замок в горах. Маша искала все угловые элементы, пока я сортировала по цветам.
Хлопает дверь.
— Папа!
Маша срывается с места и бежит в прихожую. Я остаюсь сидеть на полу, среди разбросанных деталей пазла.
Голоса из прихожей — его низкий, ее звонкий. Смех. Что-то падает — кажется, зонтик.
Потом шаги, и они появляются в гостиной. Маша — на руках у отца, обнимает его за шею. Ермаков — в расстегнутом пальто, с растрепанными волосами, совсем не такой идеальный, как обычно.
И почему-то именно таким он нравится мне больше.
Стоп.
Нравится?
Я отгоняю мысль.
— Евгения, — он опускает Машу на пол, — можно вас на минуту?
Киваю, поднимаюсь. Отряхиваю свободные брюки.
Мы выходим в коридор. Ермаков достает из внутреннего кармана пиджака конверт.
— Это вам.
— Что это?
— Премия, — он протягивает конверт. — За месяц работы.
Я не беру.
— Владислав Андреевич, я...
— Возьмите, — он почти улыбается. Уголок губ дергается вверх — едва заметно. — Маша за этот месяц изменилась. Стала спокойнее. Увереннее. Оценки... — он качает головой. — Я разговаривал с учительницей. Она в восторге.
— Это заслуга Маши, не моя.
— Это заслуга вас обеих.
Он снова протягивает конверт. Настойчиво.
— И еще, — добавляет, когда я наконец беру. — Вы прошли испытательный срок. Официально. С понедельника — полная ставка, полный соцпакет, все как положено.
Я смотрю на конверт в своих руках. Потом на него.
— Спасибо, — говорю тихо. — Правда, спасибо. Мне очень... — я запинаюсь, подбирая слова. — Мне очень нравится работать с Машей.
Он кивает. Молча. Но в его глазах — что-то теплое. Что-то, чего раньше не было.
— До понедельника, Евгения.
— До понедельника.
Выходные тянутся медленно.
Я убираюсь в квартире, готовлю еду на пару дней, говорю с мамой. Мама спрашивает, как дела на работе. Говорю — хорошо. Она не верит, переспрашивает. Я смеюсь и повторяю — правда хорошо.
Впервые за долгое время — правда хорошо.
Вечером субботы смотрю кино, кутаюсь в плед. За окном — дождь, мелкий, нудный, осенний.
А в воскресенье утром меня будит звонок.
Шесть сорок три. На экране — «Ермаков В.А.»
Сердце екает. Он никогда не звонил так рано, еще и в выходной. Вообще редко звонил — обычно писал Андрей.
— Алло?
— Евгения, — его голос напряженный, — простите, что так рано.
— Что случилось? — сажусь на кровати, сон слетает мгновенно.
— У Маши температура тридцать восемь и семь. Врач уже был, выписал лечение, но...
Он замолкает.
Я слышу его дыхание в трубке. Слышу, как он подбирает слова.
— Мне нужно на работу. Важная встреча. Но я не могу оставить ее одну…
— Я буду через сорок минут, — говорю, уже вставая с кровати.
— Евгения, вы… извините…
— Через сорок минут, — повторяю тверже. — Максимум через час, если пробки.
Тишина.
Потом — выдох. Долгий, медленный.
— Спасибо.
Одно слово. Но сколько в нем всего…
— Не за что. До скорого.
Сбрасываю звонок. Бегу в ванную.
Душ — три минуты. Одеться — две. Волосы в хвост, лицо — без макияжа, некогда.
Хватаю сумку, ключи, телефон. На пороге вспоминаю — возвращаюсь, достаю из шкафа банку малинового варенья. Бабушкиного. Берегла для особого случая.
Кажется, случай настал.
Выбегаю из подъезда. Такси — уже вызвано, ждет у дома. Благослови бог приложения.
Город воскресным утром пустой. Мы летим по проспектам, почти не тормозя.
Двадцать восемь минут.
Я вваливаюсь в подъезд, киваю охраннику, влетаю в лифт.
Дверь открывает Ермаков — уже в костюме, но без галстука. Под глазами — темные круги, будто не спал всю ночь.
Наверное, так и есть.
— Ты быстро, — говорит он. Почти удивленно и резко перейдя на “ты”.
— Пробок не было.
Я прохожу внутрь. Квартира — непривычно тихая. Никакого телевизора, никакой музыки.
— Где она?
— В своей комнате. Спит. Дал лекарство полчаса назад.
Я киваю, направляюсь наверх. Но останавливаюсь, оборачиваюсь.
— Езжайте. Я справлюсь.
Ермаков стоит в прихожей и смотрит на меня. Странным взглядом. Долгим.
— Ты… Вы... — он не договаривает. Качает головой. — Спасибо. Правда.
— Езжайте, — повторяю мягче. — Она в надежных руках. Обещаю.
Он кивает. Берет портфель, ключи от машины.
У двери оборачивается.
— Я постараюсь вернуться как можно раньше.
— Не торопитесь. Делайте, что должны. Мы справимся.
Дверь закрывается.
Я стою в тишине квартиры, вдыхаю знакомый запах — чего-то дорогого, древесного, с нотками кофе.
А потом иду к Маше.
Она спит, разметавшись по подушке. Лоб влажный, щеки красные. Дышит тяжело, с присвистом.
Я сажусь на край кровати. Осторожно убираю волосы с ее лица.
— Ничего, солнышко, — шепчу. — Поправишься. Я рядом.
Маша вздыхает во сне и, не просыпаясь, находит мою руку.
Сжимает.
И не отпускает.
10 глава
Маша просыпается в девять.
Я слышу сначала кашель — сухой, надрывный — потом тихий всхлип. Срываюсь с кресла, где просидела последние два часа, листая телефон.
— Женя? — голос хриплый, севший.
— Я здесь, солнышко. Здесь.
Она смотрит на меня мутными глазами. Щеки горят, губы потрескались.
— Пить хочу...
Подношу стакан с водой. Придерживаю ее голову, пока она делает маленькие глотки. Вода проливается на подбородок, стекает на пижаму.
— Не торопись. Маленькими глоточками.
Маша отодвигает стакан, откидывается на подушку. Глаза закрываются сами собой.
— Голова болит, — шепчет она. — И горло.
— Знаю, маленькая. Знаю.
Кладу ладонь ей на лоб. Горячий. Слишком горячий.
Смотрю на часы — до следующей дозы лекарства еще полтора часа.
— Давай я тебе компресс сделаю?
Маша кивает, не открывая глаз.
Иду на кухню, нахожу чистое полотенце, мочу
