один врач на всю деревню?
— Я бы даже сказал, один врач на несколько деревень.
Опять матерюсь…
— Так не годится. А если что-то срочное, то, что?! Как быть? Не пойдет! Надо взять этот вопрос на вооружение! Позвони помощнику, пусть посмотрит.
— А вам зачем?
— Ты этого мэра видел? Рожа наглая, вороватая, а песни все о том же, что бюджет не выделяют… Инвестиции ему подавай, думаешь, я не понял, к чему это все было? Денег ему моих надо.
Шевельнулся, охнул.
— Может, спиртного?
— Не рекомендую. Последствия могут быть непредсказуемыми. И, кстати, девушка вернулась. Топчется возле калитки… — делает паузу. — Босиком и полуголая. Нехорошо это, — говорит он.
Али — чечен, старого воспитания, из числа тех, что отводят взгляд, когда видят неожиданную наготу.
— Что-то пошло не так.
— Все пошло не так. Пригласи! — требую.
Олеся заходит.
Глаза на пол-лица, нервно расплетает и заплетает свою косу. Останавливается у порога.
— Больно? — спрашивает тихо.
— Смешно? — отвечаю вопросом на вопрос.
Молчит. Только губы дрожат.
— Значит, так, Олеся! — говорю я, едва не скрипя зубами. — Ущерб возрос. Многократно.
— Какой ущерб? — настораживается она.
— Моральный. И физический. Копчик, нога, спина... Я теперь минимум неделю не встану. А у меня дела. Встречи. Переговоры.
— И что?
— А то, — я смотрю ей прямо в глаза. — Теперь засадить тебе по самые яйца — дело принципа. Но не сейчас. Сейчас я даже пошевелиться не могу. Так что ты в безопасности. Пока.
Она сглатывает.
— А потом?
— А потом отрабатывать будешь. По полной. Долго и горячо. За каждый день простоя — штраф!
— Я не согласна!
— А кто тебя спрашивает? — усмехаюсь я. — Ты мне спину сломала. Скажи спасибо, что я заявление в полицию придержал.
— З-з-заявление?
— Заявление, — киваю и вру. — Придержал, но могу дать ход. За причинение тяжкого вреда здоровью.
Нет никакого заявления, но ей об этом знать необязательно.
— И ничего от твоей зажопинской гостиницы не останется.
— Хорошо! — выпаливает она. — Будет вам… по самые помидоры!
Ух, как сказала, у меня аж в яйцах засвербело.
— Ненавижу!
Это она уже добавила, убежав.
Плевать.
Главное, я получу желаемое…
Теперь ты моя. Надолго.
Глава 10
Олеся
По Торышкино быстро пронесся слух, что я вывела из строя миллиардера Хасанова.
Соседка вдобавок наплела сплетней. Мол, я интимные услуги с такой страстью оказывала, что аж половину огорода пострадало.
Теперь местные шепчутся и слухи распускают, один другого грязнее.
Им только волю дай…
— Олесь, а Олесь… — ухмыляется местный спортсмен, Никита, подловив меня у магазина.
Тот самый, у которого вместо причиндала — маленький стручок с горошинами.
— Говорят, у тебя не гостевой дом, а дом Красных фонарей!
— Не бывает дома Красных фонарей, Никита. Только улица...
— Дом, улица… В целом, суть одна и та же. Важно другое. По сколько берешь, а?
И ведь бесполезно оправдываться, никто не поверит.
— Ты не потянешь, Никит! — огрызаюсь. — Ни материально, ни фейс-контроль не пройдешь.
— А чем тебе мой фейс… — трет бороду.
— Ой, прости. Не фейс-контроль, а дик-пик контроль. Понимаешь? — усмехаюсь.
Он мрачнеет.
— Да пошла ты… Жирная! Хасанов этот просто… извращенец! Красотки надоели, поэтому он на тебя залез! Как уедет, так мы поболтаем с тобой иначе…
Делает шаг вперед и шипит:
— Чернильница! После черного тебе не одного, а сразу двоих или троих надо за раз! Есть у меня приятели, не прочь позабавиться… — не договаривает, потому что на горизонте появляется дед Антон.
Вроде глухой, а все, что надо, услышал, заковылял быстрее, воинственно сдвинув на затылок свою буденовку.
— Эй ты, — свистнул. — Обсосов!
И зыркнул так, будто насквозь проткнуть готов.
— Обносов! — поправляет Никита. — Чего тебе, дед?
— Мне — ничего, а тебе, что, делать нечего, кроме как языком чесать? Иди, тебя на свинарнике потеряли… Там навоз некому чистить!
— Сам решу, когда идти!
— Вот и решай, начальник больно злой, надоело ему тебя вылавливать, уволит.
Никите приходится уйти. Дед провожает его пристальным взглядом.
— Чего хотел этот обалдуй? — интересуется строго.
— Того же, что и всегда!
— Чтоб его стручок от холеры отсох! — ругнулся, потом добавил. — Тут разное о тебе болтать начали!
— Дед Антон, хоть ты не начинай! — прошу. — Это все слухи.
— Слухи? И не бежала ты до председателя в исподнем? И не кричала так, что на другом конце деревни было слышно?
— Все не так, дед. Слушай, мне некогда, я только за продуктами заскочила для Димки, на автобус опаздываю уже.
— Успеешь, он сегодня на десять минут позже вышел.
Тем не менее, я благополучно ухожу под предлогом проверить документы перед поездкой в детский дом.
Пока Хасанов отлеживается, у меня есть немного времени на передышку.
Кто же знал, что он так сильно ударится?!
Нечего было лезть ко мне…
* * *
Всю дорогу до детского дома я проклинала Хасанова.
На каждом ухабе на этой разбитой дороге мысленно посылала его к черту.
На каждом повороте обещала себе, что больше никогда не попаду в такую ситуацию.
Ненавидела его за то, что он сделал, за то, что он сказал!
И, в особенности, за то, что он теперь лежит в моем доме и командует.
Но когда автобус остановился у знакомых ворот, ненависть куда-то ушла.
Ее место заняли другие эмоции, вытеснили иные мысли.
Остался только страх и тоска.
Дима.
Я не видела его два месяца.
Два долгих месяца копила деньги, собирала справки, обивала пороги.
И вот — очередной визит, очередная попытка договориться об опеке.
Директор встретил меня в своем кабинете.
Смирнов Алексей Петрович.
Ему за пятьдесят, среднего роста, полный, лысеющий, с масляными глазками и противной улыбочкой.
— Олесенька, — пропел он, разглядывая меня с ног до головы. — Снова вы? А я думал, вы уже отчаялись.
— Я не отчаиваюсь, — ответила я, садясь на стул напротив. — Я принесла новые справки. О доходах. О жилье. Все, как вы просили.
Он взял бумаги, полистал, хмыкнул.
— Хорошо. Но знаете, Олесенька, тут такое дело... — он отложил справки и сложил руки на столе. — Комиссия сомневается. Одинокая женщина, бизнесу и трех лет нет, доход нестабильный... Мальчишка, прямо скажем, не подарок. Справитесь ли?
— Справлюсь, — твердо сказала я. — Я Диму с рождения знаю. Мы с ним родные. Я его не брошу.
И врет он все, Дима — хороший!
— Родные, родные, — покивал он. — Но закон есть закон. Условия должны быть идеальные. А у вас... — он поморщился, — гостевой дом в деревне. Сами-то где жить будете? Вы, кажется, в летней кухне сейчас ютитесь? А мальчишку куда? В вашу это, прости-господи, гостиницу? В место, куда съезжаются лица с низкой
