социальной ответственностью? А где учиться? У вас там, в Торышкино, и школа только до четвертого класса, а ему…
— В районном центре школа есть, — перебила я. — Автобус ходит. Я возить буду.
— Ах, возить, — он улыбнулся. — Это ж сколько времени? А если заболеет? А если вы на работе? Вы же работаете, Олеся! ИП у вас без сотрудников зарегистрировано…
Да он нарочно!
Я сжала кулаки под столом.
— Я справлюсь.
— Подумать нужно… Комиссия такие заявки разворачивает сразу же… — качает головой.
Вдруг подался вперед и понизил голос.
— Есть, конечно, вариант ускорить процесс. Но... — он многозначительно посмотрел на меня. — вы же понимаете, что просто так ничего не делается. Одних красивых глаз… — скользнул по моему лицу. — Мало…
Я замерла.
Неужели мне не показалось?!
— Что вы имеете в виду?
— Вы же, взрослая девочка, — он плотоядно улыбнулся и скользнул взглядом по моей груди. — Могли бы и догадаться. Я человек небогатый, но должность имею. Связи в наличии… — делает паузу. — Кое-что могу. Например, поспособствовать, чтобы ваша заявка не потерялась и была рассмотрена более благосклонно. Если вы, конечно, будете сговорчивее... — пригладил проплешину с редкими волосами ладонью.
Меня замутило.
— Вы предлагаете, чтобы я с вами переспала?
— Я ничего не предлагаю и ничего не требую, — он откинулся на спинку кресла. — Инициатива должна исходить от вас. Вы уж сами решите. Надо ли вам это или нет... Дима ждет, время идет. И, знаете ли, всегда найдутся желающие на хорошеньких мальчиков... Разные люди приходят. С разными намерениями.
Угроза.
Прямая, грязная угроза.
Я встала.
— Я подумаю, — сказала ровно.
— Думайте, Олесенька, думайте, — кивнул он. — Только недолго. А то знаете, всякое случается...
Я вылетела из кабинета, не попрощавшись.
* * *
Обратная дорога была еще хуже.
Я сидела в автобусе, смотрела в окно и чувствовала, как внутри все кипит.
Ненависть к директору, ненависть к этому миру, где все решают деньги и связи. Где те, у кого есть хотя бы небольшая, но власть, могут творить беспредел.
А еще я кипела от ненависти к Хасанову.
Потому что он такой же.
Потому что он сейчас лежит в моем доме и ждет, когда я приду и «отрабатывать» моральный ущерб буду.
Но когда автобус подъехал к Торышкино, когда я вышла на остановке и побрела к своему дому, ненависть вдруг... трансформировалась. Во что-то холодное, но расчетливое.
У Хасанова есть власть, деньги и связи.
Он может позвонить и надавить так, что этот мерзкий директор мигом подобреет.
Я остановилась перед калиткой. Постояла, глядя на окна бабушкиного двухэтажного дома, который я превратила в небольшую гостиницу.
В одном горел свет, в комнате, где остановился Хасанов.
Значит, не спит. Работает, наверное.
У него же там, что ни день, то переговорный пункт!
Или ждет.
Медленно, очень медленно я вошла во двор. Борька ткнулся пятачком в ногу, но я даже не почухала его за ухом.
— Не до тебя, Борь, потом!..
Прошла к крыльцу, поднялась на второй этаж. Остановилась перед его дверью.
Рука замерла в воздухе.
Стучать или не стучать?
А есть ли у меня выбор?
Постучала.
— Войдите, — раздалось изнутри.
Я вошла.
Он лежал на кровати.
Уже не на животе, а на спине, значит, полегчало. В руках — ноутбук, на носу — очки для чтения. Странно, он в очках... Миллиардер, блин, а как простой смертный.
Перед ним на тумбочке — чайник и чашка чая, какие-то бумаги, телефон.
— Чего тебе? — спросил он, не отрываясь от экрана.
Я сделала шаг вперед. Еще один. Остановилась у кровати.
— Я готова, — сказала тихо.
Он поднял глаза. Снял очки. Посмотрел внимательно, изучающе.
— Что?
— Я готова. Отдаться. Но в обмен на услугу.
Пауза. Он отложил ноутбук.
— Какую услугу?
— Не скажу.
— Вдруг ты президента убить хочешь, — усмехнулся он.
— Это не криминал, — я сглотнула. — И не миллиарды. Всего лишь позвонить кое-куда. Надавить.
Он смотрел на меня долго. Очень долго. Я уже думала, что сейчас пошлет меня куда подальше.
Но он кивнул.
— Хорошо. А теперь приступай.
Я сделала шаг к нему. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Я понятия не имела, как это делается — вот так, по заказу.
Пальцы метнулись под горлышко блузки.
Но он цыкнул.
— Нет, доярочка. Так не пойдет.
Я замерла.
— Я хочу олл инклюзив, — сказал он, и в глазах заплясали чертики. — Переоденься.
— Во что?
— Чтобы было красиво. Для меня.
Я сглотнула.
— Переоденься и начинай.
— Я переоденусь. А что делать потом?
— Трахаться, — он усмехнулся. — Трахни себя для меня. Прямо здесь. Прямо сейчас. А я посмотрю.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Вы серьезно?
— Абсолютно. Хочу посмотреть, какая ты, когда сама себя ублажаешь. Считай, это задатком… Разогревом!
— Это извращение какое-то!
— Это условие, — он откинулся на подушку, снова надел очки, будто ничего не случилось. — Не нравится — дверь открыта. Но тогда и разговора не будет.
Я стояла посреди комнаты и чувствовала, как горят щеки. Как пульсирует кровь в висках, а внизу, все сжимается от одной мысли о том, что он предлагает.
— Я не знаю как, — прошептала я.
— Да не звезди ты… — фыркает.
— Но я не знаю! — повторяю упрямо.
— Научишься, — он пожал плечами, не глядя на меня. — Выход есть всегда. Или делаешь, как я сказал, или проваливаешь. И забудь про свою услугу.
Я смотрела на этого наглого, самоуверенного, невозможного мужчину, который лежал на моей кровати и ставил мне такие пошлые условия.
Да чтоб ему пусто было!
И вдруг понимаю: выбора нет. Совсем нет.
— Хорошо, — выдохнула я. — Я сделаю.
— Тогда иди переоденься. Я подожду.
Я вышла. В своей комнате долго стояла перед шкафом, перебирая вещи. Что надеть? Что считается красивым? У меня же ничего такого нет... одни халаты да сарафаны.
Взгляд упал на ночную рубашку. Длинная, до пят, кружевная, белая. Я купила ее на распродаже, когда открывала гостевой дом — для антуража, для старины. Ни разу не надевала.
Медленно стянула с себя одежду. Надела сорочку. Посмотрела в зеркало.
Из отражения смотрела незнакомка. Белое кружево обтекало тело, подчеркивало грудь, талию, бедра. Сквозь ткань просвечивала кожа. Волосы распустила, они упали на плечи тяжелой русой волной.
— Боже, — шепнула я. — Неужели я на это согласилась?!
Но выхода нет, иду…
Глава 11
Хасанов
Сначала — робкий стук.
Мое приглашение «Входи!» — так будто, я здесь всему хозяин, а не Олеся.
И вот… она уже стоит посреди комнаты в кружевной сорочке — длинном, белом, почти невесомом одеянии. Сквозь ткань просвечивает каждая линия, каждый изгиб
