слова, потом усмехнулась уголком губ.
— У меня отличная память на лица, — сказала она спокойно. — И ещё лучше — на оторванные бамперы.
Она бросила на Давида короткий, ироничный взгляд, и он едва заметно дёрнул губами.
— Ты договаривался о возможности прослушивания ещё до автограф-сессии, — продолжила Ария уже серьёзнее. — Поэтому тогда, в ТЦ, у меня было время её рассмотреть. Не просто мельком. Ванесса тогда… — она чуть прищурилась, вспоминая, — была живой. Внимательной. Вся — сплошное восхищение, искреннее, без игры. Она смотрела так, как смотрят люди, которые знают, зачем они здесь.
Давид молчал, не перебивая.
— А потом, — Ария сделала паузу, — на прослушивание пришла Лана. Именно так она представилась. И это был… другой человек.
— Другой как? — глухо спросил Давид.
— Тише. Осторожнее. Как будто всё время прислушивается к себе и к миру, — Ария медленно покачала головой. — Никакого узнавания. Ни меня, ни ситуации. Ни намёка. Чистый лист с красивым голосом.
С дивана раздался голос Руслана:
— Это вполне может быть амнезия, — сказал он спокойно. — Или тяжёлая психологическая травма. Иногда мозг так защищается: стирает целые пласты, чтобы человек просто выжил.
В гримерке повисла тишина. Давид медленно опустился глубже в кресло, сжал пальцы, будто удерживая что-то ускользающее.
— Значит, — произнёс он тихо, — её сначала похищают, а потом у неё новое имя, новая жизнь…
Ария посмотрела на него внимательно, без привычной иронии.
— Именно поэтому, Давид, — сказала она мягко, — мне всё это и не нравится. Такие вещи не случаются просто так.
Она развернулась обратно к зеркалу, взяла помаду.
— И если это действительно амнезия… — добавила она уже тише, — то самый опасный вопрос сейчас не в том, кто её прячет.
Давид поднял на неё взгляд.
— А в том, — закончила Ария, — кем она теперь стала. Только меня это не касается.
Дзержинский медленно запрокинул голову, упёрся затылком в спинку кресла и, глядя в потолок, будто между делом спросил:
— Скажи честно… что ты думаешь о её вокале?
Ария на секунду замерла с помадой в руке, потом аккуратно закрыла тюбик и повернулась к нему полностью.
— Честно? — переспросила она. — Обычно мы таким не занимаемся.
— В смысле? — Давид опустил взгляд на неё.
— В прямом. «Эскапизм» не даёт трамплинов, — спокойно пояснила Ария. — Если артист перспективный, его дальше ведёт «МирМИ» или другое агентство. Продюсеры, контракты, выстраивание образа. Мы — не лифт.
Она сделала паузу и чуть прищурилась.
— Но здесь случай исключительный.
Давид молчал, и Ария продолжила, уже без шуток:
— У Ванессы очень сильные вокальные данные. Не просто «хорошо поёт», а чувствует музыку. Плюс то видео, которое прислали твои люди… — она усмехнулась. — Выступление группы поддержки на баскетбольном матче. Это был фурор.
— Да? — в голосе Давида мелькнуло напряжённое удовлетворение.
— Да, — кивнула Ария. — Реакции, просмотры, обсуждения. Люди не всегда могут объяснить почему, но они тянутся к таким артистам. В «МирМИ» это поняли очень быстро. Поэтому и приняли решение: трамплин будет.
— И тебя попросили? — уточнил он.
— Очень, — усмехнулась Морок. — А я и не сопротивлялась. Мне она интересна. И как вокалистка, и как человек… особенно теперь.
Давид взглянул на часы, коротко кивнул, поднимаясь.
— Значит, ещё увидимся, — сказал он ровно.
— Несомненно, — ответила Ария, провожая его взглядом.
Он уже открывал дверь гримёрки, когда она добавила ему в спину:
— И я всё ещё жду свой бампер.
Давид не обернулся. Он вышел в тёмный коридор, утонувший в полумраке закулисья, и пошёл быстрым, выверенным шагом, сворачивая туда, где не было ни охраны, ни артистов, ни людей Лирмана. Он знал этот лабиринт слишком хорошо — служебные проходы, технические лестницы, узкие коридоры без камер.
Сейчас ему было важно одно. Не пересечься. Пока — не пересечься. Скоро. Всё слишком близко, чтобы торопиться.
Глава 100
Давид стоял в полутени вип-ложи, опершись ладонями о холодное стекло ограждения, и смотрел вниз — туда, где сцена жила своим отдельным дыханием.
Сомнений не было. Это была она. Пусть в афишах значилось другое имя — «Феникс», пусть волосы теперь были ещё темнее, почти чернильными, а образ выстроен иначе — дерзко, вызывающе, с хищной эстетикой сцены, — он узнал её мгновенно. По посадке плеч. По тому, как она держала микрофон. По этому чуть запрокинутому подбородку, будто она не просила внимания, а брала его по праву.
Тёмные волосы стекали по спине плотной волной, ловя розово-фиолетовый свет софитов. Кожаный корсет обтягивал фигуру, подчёркивая силу, а не хрупкость, короткая юбка двигалась в такт музыке, будто была продолжением ритма. Перчатки, ремни, металл, блеск — она выглядела как сцена, собравшая себя в человеческий облик. И голос. Он ударил сразу, без разгона — плотный, глубокий, живой.
Так стоит ли плакать о мелких неудачах,
если вселенная даже не моргнёт?
Я пробовала быть чьей-то задачей,
но каждый решал меня наоборот…
Зал принял её с первой строки. Не из вежливости, а жадно. Люди тянулись к сцене, подпевали, поднимали руки, будто давно ждали именно этих слов, именно этого голоса.
Давид сжал челюсть. Она не выглядела сломанной. Не выглядела жертвой.
Попробуй изменить себя —
и ты поймёшь без лишних слов:
шансы изменить других
ничтожней, чем вера в вечную любовь…
Она пела — и зал пел вместе с ней, будто это был не разогрев, а кульминация вечера. Фобос чуть наклонился вперёд, скользнув взглядом вниз, в танцевальную зону. Аглая была там — растворившись в толпе и атмосфере, улыбалась. Но почти сразу он перевёл взгляд обратно на сцену, прищурился и тихо, почти себе, отметил:
— Хороша…
Давид не ответил. Он смотрел только на неё. И пытался понять. Амнезия? Или бегство, выверенное, отчаянное, единственно возможное? Или же есть что-то ещё — глубже, сложнее, опаснее, чем он привык учитывать? Она подняла взгляд — не на випку, не в его сторону, просто вверх, в свет, — и в этот миг в груди Давида что-то тяжело, глухо сдвинулось. Феникс. Да. Имя было выбрано слишком точно.
Давид не отрывал от неё взгляда до последней ноты, и чем дольше смотрел, тем сильнее росло это неприятное, зудящее ощущение несостыковки. Да, зал мог принять скованность за волнение. Первый тур, новая сцена, чужая публика — логичное объяснение. Но он знал Ванессу слишком хорошо. Она двигалась точно, выверенно… и всё же иногда будто запаздывала на долю секунды. Как если бы тело помнило одно, а разум — другое. В одном из поворотов она едва заметно ограничила амплитуду, а потом — совсем не сценически — прикрыла бок ладонью. Не демонстративно. Почти рефлекторно.
Давид чуть склонил голову, прищурился.
