За окном сплошной серый занавес дождя, капли дробно стучат по стеклу, словно пытаются что-то сообщить. Воздух густой, пропитан запахом старого дерева и воска. Мне кажется, я слышу, как тикают невидимые часы, отсчитывая мгновения, которые уже не вернуть.
Габриэль хозяйским жестом закрывает за нами дверь. В тишине его шаги звучат непривычно громко. Он проходит вперёд, хлопает за моей спиной в ладоши — и по углам вспыхивают приглушённые светильники. Мягкий янтарный свет выхватывает из полумрака резные карнизы, тяжёлые портьеры, массивный книжный шкаф, доверху забитый томами в кожаных переплётах.
— Присаживайся, sweetie (англ. — лапочка), — кивает он на уже знакомый диван у стены, игнорируя наличие кресла, которое я облюбовала в прошлый раз.
Я медленно опускаюсь на край, ощущая, как ткань подаётся под весом. Спину покалывает от напряжения. Всё здесь кажется… неправильным. Не частью терапии. Но я ведь сама согласилась прийти к нему домой вновь…
Габи не садится напротив. Он слегка медлит, словно глубоко задумавшись, а потом неожиданно опускается рядом, слишком близко. Я чувствую тепло его тела, запах кожи — терпкий и пробуждающий что-то низменное... Прежде чем я успеваю отреагировать, он ложится, кладёт голову на мои колени.
И моё сердце сбивается с ритма.
— Так… спокойнее, — тихо шепчет он, закрывая глаза. — Давай болтать…?
Я скованно смотрю на его лицо, расслабленное и умиротворенное в полумраке. Густые темные ресницы отбрасывают тени на скулы. Всё ещё не могу отойти от прикосновения его губ — внезапный, обжигающий поцелуй, который не должен был случиться ни при каких обстоятельствах. Под кожей расползаются торопливые мурашки. Меня сложно вывести из себя или сбить с толку, но этому чудовищу удается буквально по щелчку пальцев…
И кстати, мои пальцы невольно дрожат. Я должна встать. Должна напомнить о правилах. Но его дыхание ровное, почти сонное, и я ловлю себя на том, что трогаю подушечками его жестковатые волнистые волосы — осторожно, будто касаюсь чего-то хрупкого.
Дождь за окном усиливается. Стекло покрывается разводами, словно слёзы на чужом лице.
— Драгоценная моя, чего молчишь? — тихо говорит он с легкой укоризной в голосе, не открывая глаз. — Я слышу, как ты думаешь. О чём? Хочешь меня бросить…? — обиженно хмурит брови, а меня выворачивает изнутри от того, сколько же личностей скрывается в этом человеке, и как легко можно переключить его настроение.
Если откровенно отвечать на поставленный вопрос, то я думаю о том, что всё это страшно неправильно. О том, что мне хочется провести ладонью по его щеке. О том, что границы, которые я строила годами, сейчас кажутся тонкими, как паутина.
— Я думаю… — мой голос звучит чуждо, будто принадлежит кому-то другому, — о твоих шрамах на спине. Кто это с тобой делает…? За что тебя бьют…?
Он улыбается. Широко, по-мальчишески.
— Шрамы украшают мужчину, ты в курсе? — кокетливо интересуется, глядя на меня кристальным драгоценным взглядом сине — зелёных глаз из-под опущенных ресниц. — Меня просто хотят сделать ещё красивее, чем я уже есть, надменно выгибает бровь и снова прикрывает веки. Нет, ну, скажи — красивый же? — снова распахивает очи, требуя от меня ответ на свой странный вопрос.
— Красивый, — честно отвечаю, немного помедлив.
Глупо это скрывать, но, несмотря на свою внутреннюю черноту и моральное уродство, этот мужчина чертовски привлекателен внешне. Даже слишком. Так будто, когда где-то на небе раздавали доброту, свет и сострадание, он стоял в очереди за красотой.
— Ты тоже хорошенькая, — довольно щурится, ёрзает и устраивается поудобнее, складывая крепкие ладони с длинными, словно музыкальными, пальцами на груди.
— Не льсти. Это неправда, — машинально фыркаю, вспоминая каждую свою встречу с зеркалом. Я не хорошенькая. Не страшная. Не красивая. Я стала ни-ка-ка-я. Серая и безликая, словно чья-то тень.
— Ты со мной сейчас споришь? — недовольно уточняет, угрожающе приоткрыв один глаз.
— Рассуждаю, делюсь своим мнением. Это нормально для друзей, вступать в конфликт интересов, — мягко объясняюсь, ощущая жар, исходящий от его затылка на своих бедрах.
— Ага, — послушно кивает, усваивая информацию. — Но я же имею права быть с ним не согласен?
— Конечно…
— Ну, и славно, я не согласен.
— Габи, — осторожно начинаю, понимая, что мы уходим от темы. — Ты не расскажешь мне о человеке, которого, — на мгновение прикусываю язык, прикидывая в уме, как бы лучше сформулировать.
— Убил? — охотно мне помогает, снова приоткрыв свои акварельные сверкающие глаза.
— Да…
— Фи, сладкая, — брезгливо морщится, словно закинул в рот целую горсть лимона. — Нам что, больше не о чем поговорить? Может, ты ещё хочешь побеседовать о помойных крысах? Тараканах на общественных кухнях…? Или какая мерзость там тебе ещё нравится…
— Тебе был неприятен этот человек, — делаю логичный вывод, наблюдая за тем, как на его красивом лице отображается целый спектр эмоций, связанный с ненавистью и пренебрежением.
— Ты очень проницательна, моя милая, ты в курсе…?
— Вы не поделили девушку…? Я помню, ты что-то говорил… Её звали Мария? — пытаюсь цепляться за маленькие крючки, чтобы никуда не съезжать с единственного важного момента.
— Да, так её звали, ага, — охотно соглашается, и я замечаю, как между изломанных бровей вразлет залегает глубокая складка.
— Ты любил её…?
— Она была неидеальна, конечно, — глубоко вздыхает и еле заметно пожимает плечами. — Но разве можно не любить свою мать…?
14. Глава четырнадцатая
— Мать, — прокатываю это слово на языке, осознавая, что путаюсь всё сильнее в этих загадочных хитросплетенных обстоятельствах. — Габриэль, расскажи мне, что случилось…? — запускаю деревянные пальцы в вихрь завитушек на его макушке, чтобы выразить свое расположение.
— А — а — а, какая, хитрая лиса, — лукаво щурится, и прозрачные зелено — синие глаза светятся изнутри под тусклым светом лампы. — А что мне за это будет?
Рефлекторно вздергиваю бровь в немом вопросе. В голову, конечно же, сразу начинают лезь картинки не совсем приличного характера.
— А что ты хочешь? — настороженно интересуюсь, наблюдая за тем, как Габи, якобы задумчиво, вздыхает.
— Тебя, — легко отзывается, и я не могу понять, шутит он, или серьёзен. Кто-то прячет взгляд под одеялом густых ресниц.
— Габриэль, формат наших отношений четко ограничен пределами дружбы, — стараюсь звучать, как можно корректнее, но не в силах сдержать громкое биение сердца. Зачем он заставляет ощущать себя неловко? Хотя, что за глупый вопрос, этого человека, кажется, вообще невозможно понять.
— Да, я помню, а что? — невинно отзывается и хмурит брови. — Я хочу взамен тебя, — просто и с расстановкой повторяет, распахивая глаза, что смотрят на меня с искренним весельем. — Чтобы ты тоже поведала мне какой-то свой секрет… А ты о чём подумала, хитрюга?!
— Ни о чём, — прячу раздражение
