Острые углы треугольника - Ольга Ларгуз

Да, и в самом деле время пришло. Откладывать разговор уже не имело смысла. Я встала с дивана и пошла на кухню. Пристроившись на стуле в углу, подтянула ноги к груди и дождалась, когда Дима сел напротив.

— Ира, я хотел сказать…

— Слушай, давай сократим разговор до минимума. Я подаю на развод. Поскольку у нас несовершеннолетние дети и раздел имущества, то придется обращаться в суд. Как только найду адвоката — оформлю все необходимые документы.

— Ты не можешь, — дернулся он, но замер, наткнувшись на мой взгляд. — Ира, что ты творишь? Зачем разрушаешь семью? Я тебе верен и никогда не изменял!

— А как же "солнышко"? — раздался из коридора голос Юры. Лешка стоял рядом с братом, скрестив руки на груди. — Сам же говорил, что настоящий мужик не врет. У тебя на стороне "солнышко" завелось, папуля…

Нападающий пошел в атаку. Судя по блеску глаз и сжатым кулакам, Юра был настроен очень агрессивно. От язвительного тона у меня по коже пробежался табун мерзких колючих мурашек. Подобный диалог мог легко перерасти в потасовку, а это стало бы настоящей катастрофой.

— Да как ты смеешь!..

— А что не так, папочка? Я перепутал слова? Или может быть, не было такого? Мы с Лешкой своими ушами слышали, как ты с ней ворковал. Солнышко, я скучаю… — последние слова сын произнес тихо, с придыханием, словно копировал интонации Димы. — Тьфу…

Я закрыла глаза, представляя реакцию своих сыновей, которые стали невольными слушателями очень личного разговора влюбленного отца. Этот голос был знаком, в свое время он вызывал во мне дрожь, желание и душевный трепет, только в этот раз был обращен к другой женщине.

— Мальчики, оставьте нас. Дайте поговорить наедине. Пожалуйста…

— Мам…

— Юра, успокойся, — пришлось слегка повысить голос, чтобы заставить мальчишек послушаться. — Идите к себе.

— Хорошо, мам. Мы уйдем. Разговаривайте.

Парни вышли с кухни, а через несколько секунд донесся щелчок: дверь в комнату парней закрылась.

— Ира…

— Что «Ира», Дим? Ты сам все слышал, мне нечего добавить.

— Я не изменял, не предавал, честно. Виноградова Алина — моя старая знакомая…

— Твоя первая любовь, Дима, — перебила, вспоминая слова свекрови. — Ты даже сейчас в этом признаться не можешь.

— Ну да, я был влюблен в нее в школе, а потом родители отправили ее учиться за границу…

— Теперь я это знаю. Но вот в чем дело… Ты должен был сам мне об этом рассказать, но не смог.

— Я не предавал…

Сейчас мне казалось, что эти слова мой пока — еще — муж произносил как заклинание, выставлял как щит.

— Предавал. С февраля месяца ты молчал, скрывал переписку. Измена и предательство — это не только про постель, это про ложь и утаивание, рыцарь… — я поймала его удивленный взгляд и кивнула. — Да, я видела некоторые сообщения. Ты молчал о переписке и даже о том, что у вас есть свое кафе — место для встреч.

После этих слов голова Димки дернулась, словно от пощечины.

— Ты ничего не сказал про новое место работы. А как ты собирался убедить меня перейти в ее клинику?

— Я не хотел тебе говорить, кто является хозяйкой «Зеркала Венеры», — нехотя отозвался он, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. — Ты просто должна была работать вместе со мной…

— Должна была… — я вслушивалась в сочетание этих слов. — Должна я только своим детям, Дима, и какое — то время назад — тебе, но не сейчас. «Зеркало Венеры» — вот как называется твое новое место работы. Ладно. Все понятно. Нина Сергеевна порадуется, что ты будешь работать под крылышком Алины. Идея с квартирой принадлежит ей?

Он кивнул и закусил губу. Знакомый жест. Сейчас…

— Ира, все равно ты не права. Мы переедем, ты будешь работать со мной. Нам будут платить намного больше, это позволит быстро сделать ремонт и закрыть ипотеку…

— Лебедев, тебе Алина мозг совсем выклевала? — я начала заводиться. — Ты меня совсем не слышишь? Давай еще раз! Ты отрабатываешь неделю, собираешь манатки и сваливаешь в свое Ясенево, к Алиночке под бок. Я подаю на развод, остаюсь с мальчишками в этой квартире и на старой работе. Что не ясно?

— К черту Алину! В понедельник я заберу заявление и останусь в «Афродите», — сорвался с места Димка, растирая лицо руками. — Все останется так, как было…

— Ты серьезно? — я смотрела на мужа, как на инопланетянина. Куда делся мой разумный Лебедев? — Думаешь, что сможешь вернуться в семью после того случая в ванной, после ваших ночных свиданий? Дим, ау! — я помахала рукой у него перед лицом. — Проснись! Тебя ждут развалины в хрущевке и вагон бабла!

— Ты понимаешь, что делаешь?

Голос мужа хрипел, а глаза сверкали. Кажется, он разозлился, услышав мои последние слова.

— Ты своими руками толкаешь меня на измену, Ира!

— Рыцарь, забрало подними, а то у тебя весь мир в полосочку! — психанула я. — Твоя Алина превратила нашу жизнь в бардак, а ты обвиняешь меня? Берега не попутал? Дима, мне чужого не нужно, я — жуткая собственница и делить тебя с ней не намерена! Поэтому отдаю в добрые руки, пусть пользуется, а заодно и твоя мечта сбудется. Не только в Газпроме они должны сбываться, в конце концов. Люби ее до самозабвения!

— Я не люблю ее!

— А теперь придется полюбить, потому что свою семью ты променял на эту б… ш… звезду!

Мигрень постепенно возвращалась, заливая пульсирующей болью виски и затылок. Кажется, этот разговор закольцевался, как современная песня ни о чем. Тыц-тыц-тыдыц — тыц-тыц.

— Пока ты живешь здесь — будешь спать в гостиной, — я встала со стула и направилась в комнату. — С этого дня мы — не муж и жена. С темой супружеского долга прошу не беспокоить. Сумки для переезда тоже соберешь сам.

— Ира, я не хочу никуда переезжать!

— Знаешь, после выступления Нины Сергеевны, после всех ее откровений мне пофиг, что ты хочешь, — остановившись в коридоре, я бросила взгляд на мужа, который все еще сидел за столом, уронив голову на руки. — Сейчас все будет так, как хочу я. Сначала мне было больно, очень больно, Дим. А теперь все стало ясно и понятно. Это как операция… боль пройдет, останется шрам. Ну ты сам все знаешь…

— Я не уеду!

— Уедешь. Нас разведут, квартиры разделят.

— Я не подпишу бумаги! Ты не получишь развод, Ира! Я тебя не отпущу!

— Значит так, — я вернулась на кухню. В груди кипела злость. Вместо того,