не знаю, сколько я уже лежу и рыдаю, но на смену дикости и ярости приходит покой.
Даю себе время до следующего трека, чтобы собраться и прийти в себя. Теперь я боюсь взглянуть Платону в глаза. Что он подумает? Мне придётся с ним поделиться? Мне кажется, со стороны казалось, что я одержима дьяволом. Совершенно очевидно, что у меня искалеченная душа.
— Я готова, — поворачиваю на него голову и говорю, глядя в серые глаза.
— Проголодалась? — Ловко вскакивает и протягивает мне руку.
— Да, — смущённо улыбаюсь и радуюсь, что он не фокусируется на моём состоянии.
— Что ты предпочитаешь? Куда поедем?
Он сам предлагает мне выбрать? Я думала, у него всё продумано…
С мамулей мы каждое воскресенье выезжали в центр и шли в какое-нибудь новое место. Старались каждый раз выбрать новую национальную кухню. Если нам нравилось, мы ставили флажок и мечтали, как поедем в эту страну. В итоге съездили из всего списка только в Израиль. Вот только фалафель нам категорически не понравился, сколько бы мы ни давали ему шансов. Таковы происки судьбы…
Но сейчас я об этом думаю лишь с грустью и тоской по мамуле. Не знаю, насколько долго будет действовать эффект от этого дестроя, но сейчас мне значительно легче.
— Я хочу плов, — говорю с небольшим стеснением, но я очень хочу плова. Именно его мы ели в последний раз. И мне кажется, что сейчас самое правильное время, чтобы столкнуться со своими воспоминаниями и переживаниями лицом к лицу.
— Плов? — Платон усмехается. — Неожиданно… Хорошо! Какая-то особенная чайхана или просто плов?
— Просто узбекский плов. Мне всё равно.
— Понял. Пойдём переодеваться.
Пастернак посматривает на меня явно с интересом. Даже с любопытством. У меня сейчас нет сил с ним пререкаться. Но самое главное, у меня нет сил делиться. Я безумно голодна, сама вроде согласилась поесть, но уже хочу сбежать от него до того, как он спросит.
Мы встречаемся на улице, и я чувствую острую необходимость остаться одной.
Попрошу высадить меня у метро. Да. Так будет правильнее.
Он вбивает в навигатор адрес и выезжает из подворотни, что практически освободила меня.
— Платон, — обращаюсь к нему на необдуманном порыве, — ты не спросишь, что со мной было?
— Нет, пупс. Захочешь, сама поделишься. Я не лезу туда, куда меня не зовут, — отвечает Платон так ровно и спокойно, что мне резко хочется его обнять.
— Можно я тебя обниму? — Платон явно удивлён, но паркуется у обочины и с очевидной неловкостью даёт себя обнять. — Спасибо! Это было очень мощно! Мне намного легче! Огромнейшее тебе спасибо!
— Я рад, — улыбается и отстраняется. — И рад, что правильно тебя считал. Класс! Здорово, что угодил.
Кажется, он и сам не ожидал настолько мощного эффекта и явно радуется и не может сдержать этого. Он забавный, а ещё, наверное, искренний.
— Не то слово угодил, — смеюсь и понимаю, что ни у какого метро я не попрошу меня высадить. Я хочу провести с ним время. Мне комфортно. Раз в душу ему лезть не нужно, значит, он безопасен.
— Только не говори, что больше не будешь обзываться?
— Не знаю. Не обещаю.
— Можно признаюсь?
— В чём? — Тут же напрягаюсь.
— Мне порой казалось, что у тебя синдром Туретта.
— Это как? — Что эта заумная башка несёт опять?
— Вообще это расстройство центральной нервной системы. Обычно проявляется в различных тиках: голосовых и моторных. Различное кряхтенье, вздохи, лай, вой, дёрганье, моргание. Да всё что угодно. Ну и непроизвольное выкрикивание бранных слов. Твой случай, — улыбается так, будто не назвал меня только что ненормальной. — Но бывает и тяжёлое течение, разумеется.
— У меня нет синдрома Туретта. И все бранные слова ты заслужил, — заявляю строго, но уже без прежней агрессии. Это я точно осознаю.
— Ну зато поумничал перед сапиосексуалкой, — очаровательно смеётся. — Как ты меня назвала? Корнеплод культяпый? Что вообще?
Салон машины сотрясается от его громкого смеха, и я окончательно расслабляюсь.
Буквально через десять минут мы заезжаем в паркинг Петровского пассажа, и Платон говорит, что нужно будет немного прогуляться.
Сегодня очень тёплый день, и кажется, что лето ещё не закончилось. Мне становится жарко в свитере, и, немного посомневавшись, я снимаю его и остаюсь в одной облегающей футболке.
Этим летом мне было абсолютно не до прогулок, и я совершенно забыла, как приятно погулять по центру. Да и улицы преобразились конкретно. Все пешеходные улицы утопают в зелени, и у меня глаза разбегаются от этого буйства цветов. А праздничная атмосфера добавляет прогулке торжественности и лёгкости одновременно.
— Как хорошо! Я уже и забыла, что такое отдых, — искренне признаюсь и сразу же осекаюсь. Сейчас наболтаю лишнего. — Всё лето стрессовое было. Экзамены, выпуск, поступление.
— Не удалось отдохнуть? — Спрашивает Платон будто для галочки.
— Нет. Не до этого было.
Платон лишь кивает и подводит меня к ресторану «Узбекистан».
Здание будто из мультика про Алладина выбивается из общего ансамбля исторической застройки Москвы. Странно, но я никогда раньше не обращала внимание на него, хотя совершенно точно гуляла по Неглинной.
— Была здесь? — Интересуется Платон. — Вроде это легендарный ресторан.
— Нет. А ты?
— И я нет. Вообще я предпочитаю арабский плов, но у меня в школе был один узбек, он готовил нам ферганский плов по четвергам. Каждый раз говорил, что мы обретём настоящую мужскую силу от его крепкого плова, но мы обретали только крепкий сон. Так что не удивляйся, если я вырублюсь прямо на тапчане.
Я рада, что Платон рассказывает мне всякую ерунду, и я могу расслабиться. Внутри ресторан оказывается суперпомпезным и немного устаревшим, но, судя по публике, здесь, наверное, всё-таки вкусно.
Платон заказывает разного плова, чтобы мы могли определиться, какой вкуснее, лепёшек, салатов и каких-то закусок, и я уже начинаю переживать, что ему снова придётся меня выносить.
— Ты хочешь что-нибудь выпить? Тебе вообще восемнадцать есть? — Вдруг спрашивает Платон.
Он не знает, сколько мне лет? Точнее, сколько Алине? Не интересовался или забыл? Мы-то уже про него знаем всё. Алина даже его натальную карту составила. И не удивлюсь, если сделала расклад на Таро.
— Есть, да. Но нет, я хочу просто чай, спасибо.
Я ему всё равно не
