и клыками достает оттуда сигарету. — Серж? — передает коробку проглотившему язык младшему Смирнову.
— Как ты галантен, мой дружок? — Сергей пристраивается к пачке и вынимает свою «долю», затем протягивает мне, а я остекленевшим взглядом пялюсь на то, что он мне предлагает. — Не желаешь, что ли?
— Да, — смаргиваю несколько раз и громко сглатываю.
Я не прочь! Прокручиваю сигарету между пальцев и не могу сосредоточиться на том, что происходит. Голова совсем не варит в нужном направлении, зато мозги на каком-то блядском круге до сверхзвука разгоняются.
— Гришенька, ты сильно напряжен, — хохочет Зверь.
Ну, что сказать? Я чрезвычайно рад, что они расслаблены и, поймав случайно долбаный катарсис, неспешно погружаются в нирвану.
— Ты отошел? — Морозов через зубы произносит.
— От чего?
— Напомнить?
— Будь так любезен, милый, — закуриваю сигарету и, закашлявшись, срочно изо рта ее вытаскиваю. — Махорка? — рассматриваю ярко-оранжевый кончик и шиплю.
— Наоборот. Облегченные, — Смирняга ржет. — Я ведь сердечник…
— И под колпаком у ХельСми, — прыскает Сергей. — Ты подкаблучник, мой сердечный друг.
— Поговори мне тут, браток!
По-видимому, это тот самый психический приход. Ей-богу, театр полнейшего абсурда. Похоже, «мальчики» соскучились по общению, им очень не хватает адреналинового фонтана и эмоционального соприкосновения.
Все бы ничего, да только прищуренный взгляд Сергея как-то слишком донимает. Пока Морозов ржет, братается и рассматривает «миленькие фоточки голых задиков вкусненьких детей» — пиздец, какой чудесный слог у двухметрового старшего Смирнова, — Серж косится на меня, переглядывается и в «переморгай товарища, соседа, кума, свата» играет.
Откинувшись на спинку стула и широко расставив ноги, младший братец осматривает меня с головы до ног. Пока он наслаждается, сверяя, видимо, с полицейской ориентировкой мой живой портрет, я упорно делаю вид, что этого не замечаю. Однако, дождавшись отбытия Зверя и Смирняги на кухню, я наконец-таки поворачиваюсь к нему лицом и, сцепив зубы, почти не двигая губами, цежу:
— У тебя проблемы, что ли?
— Да нет, — ухмыляется Сергей.
— Что ты хочешь?
— Что?
— Чего надо?
— Денег, что ли, попросить? — подкатывает глазки.
— Денег? — со свистом переспрашиваю.
— За ночевку в моем доме, например, да за мои любезные услуги твоему сынку. У него с мозгами все нормально? Он психически здоров или иногда находит?
— Что? — я чувствую, как покрываюсь пятнами, стремительно краснею и с половины оборота завожусь.
— Ну, ну, ну?
— Сколько? — а вот сейчас я сам себя не узнаю.
— Велихов, тебе бы витаминчиков пропить. Уж больно ты резкий. Жизнь, видимо, малина, вот ты и потек, когда вдруг что-то не в ту степь пошло.
— Не пялься на меня! — бухчу и опускаю голову. — В конце концов, это некультурно. Ты дурно воспитан?
— М-м-м? — мычит, будто что-то там обдумывает или предполагает.
Неужели не уверен?
— Все?
— Смотрю и, епрст, в ярких красках представляю, что нас ожидает, — он ерзает на стуле, затем двумя руками подхватывает снизу сидение и, приподняв себя вместе с ресторанной мебелью, подвигается ближе. Да что я вру, он задевает меня своим плечом, а локтем прикладывает сильно правый бок. — Он на тебя похож, да? Петр — истинный Велихов? Такой, как ты? Ну, в смысле, в лучшие и молодые годы? Угу?
— Серж, ей-богу, будь любезен… — мотаю головой, прикрыв глаза, сжав кулаки и не растягивая губы жалкими словами.
— Или у него Шевцовские гены? Я в нем Юрка случайно признал. Царствие Небесное хорошему человеку и мудрому начальнику, но он иногда таким задротом был, хоть и с принципами, естественно. Но то, что Петр не Морозов, это я уже и без тебя догнал. Дядька, между прочим, добрее к нему, чем ты. Ты чего творишь?
— Ничего, — распахиваю глаза и пялюсь на заглядывающего мне в рожу Сержа.
— А в чем тогда дело?
Чего-то как-то я притомился слушать монотонный бред! Сначала — Ната, теперь — хитроскроенный Сергей.
— Иди ты!
— Смотрю в твою зажравшуюся харю и представляю, каким будет зять, когда сильно постареет. Люблю, знаешь ли, фантазировать и в детальках предобрейшую будущность рисовать.
— Мне пора! — пытаюсь встать со стула. Сергей перехватывает и силком усаживает обратно.
— Ты редко к нам сюда заглядываешь, а после визитов уполномоченных скучных личностей в халатах, ведешь себя так, словно в чем-то виноват.
— Мне пора!
— Не сомневаюсь. Проблемы с парнем?
— Нет проблем.
— Угу-угу.
— Слышь ты, — подавшись на него, шиплю, — какого х. я лезешь?
— Надоело, — Сергей зевает и потягивается.
— Надоело?
— Грязь за ним вывозить. Или пусть отвалит от моей цыпы, или двигается в определенном направлении. Я задолбался булочки носить. Мне до сраки лет, а я ухаживаю за собственной дочерью, изображая менестреля или трубадура. Все время путаюсь в понятиях. Неважно! Прими-ка к сведению, Гришаня, любовная лирика совсем не мой стиль. Я специализируюсь на тяжелой музыке и неприкрытых, излишне эмоциональных и напичканных отборным матом текстах. А твой засранец меня, понимаешь ли, уполномочил. Между прочим, грозно! Задрипанный манипулятор и изворотливый провокатор. Так, сука, и сказал:
«Доверяю цыпу только Вам, Сергей Максимович. Вы мой герой!».
Я, конечно, в курсе, что у Сергея по молодости лет были некоторые проблемы с излишней эмоциональностью и запрещенными препаратами. Он алкоголик, если мне сейчас не изменяет память. По-видимому, это рецидив!
— Булочки?
— Хм! — Смирнов оглядывается на приближающихся к нам двух участников крепкого тандема, скроенного на четверых друзей детства. — Готовься к свадьбе, аристократический пердун. В одиночку я такое не потяну. У меня их две. Две девочки, две малышки на выданье, две нежные невесты. И каждой, черт возьми, свадебное платье подавай, банкетный зал и черную карету с вороными фризскими лошадями. Я не рисую деньги, Велихов. Зато каждый месяц внимательно считаю и расписываю свой доход. Так вот…
— М-м-м, — настал, по-видимому, мой черед нечленораздельную чушь нести.
— Законный брак и пусть катятся на все четыре стороны. Где будут жить? Мне абсолютно все равно!
— М-м-м, — а слов по-прежнему как будто нет.
— Я бы их не
