такая острая, такая всепоглощающая. Он спит спокойно, розовые щёчки, крошечные кулачки, и я смотрю на него и не могу надышаться. От любви, от счастья, от того, что мы справились.
Маша играет рядом, а Лёша сидит на скамейке, обнимая меня за плечи, и его тепло проникает сквозь одежду, успокаивая, согревая, наполняя.
— Смотри, как он улыбается во сне, — шепчет Лёша мне на ухо, и в его голосе столько гордости, столько нежности, что я таю. — Наш Серёжа… Ты подарила нам сына. Я самый счастливый мужчина на свете.
Вдруг Маша замирает и показывает пальцем вперёд:
— Ли-и-ис! — кричит она восторженно, и её голосок звенит такой чистой радостью, что у меня внутри всё переворачивается от умиления.
Из-за старого пня на краю леса выходит он. Наш лисёнок. Уже совсем взрослый, красивый, с густой рыжей шубой и белым кончиком хвоста. Он смотрит на нас долго, внимательно. Потом медленно подходит и садится в двух шагах.
Я опускаюсь на корточки. Сердце бьётся быстро, радостно, от этой встречи, которая кажется мне волшебством, подарком судьбы, который трогает до глубины души.
Лисёнок делает ещё шаг и осторожно лижет мою протянутую руку — точно так же, как несколько назад. Только теперь в этом жесте нет прощания. Только «здравствуй», только признание, только тёплая, живая связь.
— Он нас помнит, — шепчет Лёша, присев рядом и положив руку мне на плечо.
— Конечно, помнит, — улыбаюсь я, и слёзы снова стоят в глазах — от радости, от того, как всё сложилось, от любви ко всему этому миру. — Мы же его семья. Он пришел знакомиться с нашим пополнением.
Маша тянется к нему ручкой. Лисёнок не убегает. Он позволяет ей погладить себя по голове и даже мурлыкает — тихий, низкий звук, который мы раньше никогда от него не слышали, и от этого Маша восторженно взвизгивает.
— Папа, мама, он мурлыкает! Как котёнок! Он наш друг! — Да, доченька, он наш, — отвечает Лёша мягко, обнимая её одной рукой.
Мы сидим так долго. Лес вокруг нас дышит весной. Пахнет молодой травой, цветами, сырой землёй и счастьем. Лепестки вишни продолжают кружить в воздухе, падая на наши плечи, и каждый момент кажется вечным, наполненным такой острой, такой пронзительной любовью, что хочется остановить время.
Когда лисёнок, наконец, уходит обратно в лес, я встаю и обнимаю Лёшу. Маша обхватывает наши ноги своими маленькими ручками. Серёжа тихо сопит в коляске, и этот звук — самый сладкий на свете.
— Я тебя люблю, — говорит Лёша мне в волосы, и голос его дрожит от переполненности чувств. — Каждое утро просыпаюсь и думаю о том, как мне повезло. Ты — моё всё. Наша семья — моё всё.
Поднимаю голову и целую его — медленно, нежно, с той самой любовью, которая когда-то родилась в этом лесу под дождём, и этот поцелуй полон всего — благодарности, страсти, нежности, обещания на всю жизнь.
— А я думаю: как хорошо, что я тогда не испугалась и вернулась, — шепчу ему в губы, и слёзы счастья снова текут по щекам.
Мы стоим втроём посреди цветущего сада, и где-то далеко, между деревьями, мелькает рыжая вспышка — наш лисёнок смотрит на нас ещё немного, прежде чем исчезнуть в зелени.
Я закрываю глаза и улыбаюсь.
Я дома. Я счастлива и… Наблюдаю, как у ворот паркуется зеленый телевизионный фургон.
Этот здесь еще что забыл?!
Эпилог 3
Эпилог 3
Солнце лежит на плечах как тёплая ладонь. Я прищуриваюсь, потому что оно бьёт прямо в глаза, и поэтому сначала вижу только силуэт.
Зеленый фургон стоит у наших ворот. Очень надеюсь, что это просто заехали спросить дорогу. Может, ошиблись адресом. В нашей деревне часто путают улицы — тут всё называется одинаково: Садовая, Луговая, Лесная, — и навигатор регулярно заводит людей не туда.
Я делаю ещё несколько шагов.
Дверь фургона открывается.
И у меня перехватывает дыхание — не метафорически, а буквально: воздух застревает где-то на полпути, между горлом и лёгкими, и я стою, как будто кто-то нажал на паузу.
Дима.
Это Дима.
Я моргаю — один раз, второй — потому что мозг отказывается принимать информацию. Дима здесь. У моих ворот.
Он выбирается медленно — не с той лёгкостью, которую я помню. Похудел, что ли. Или постарел. Или просто выражение лица у него такое — тяжёлое, закрытое, как у человека, который всю дорогу готовил какой-то разговор и теперь не уверен, что готов его начать.
Тёмная футболка, джинсы, кроссовки — всё это я замечаю каким-то боковым зрением, пока главная часть меня просто смотрит ему в лицо и не может сдвинуться с места.
Последний раз я видела его на нашей с Лёшей свадьбе.
Почти пять лет назад.
Я весь вечер краем глаза следила, чтобы всё осталось мирно.
Осталось.
Разошлись без скандала.
Дима уехал первым, ещё до торта.
И я думала — всё, глава закрыта.
Но теперь...
— Что ты здесь делаешь? — нападаю первой.
Голос выходит ровнее, чем я ожидаю. Это удивляет меня саму.
Дима смотрит на меня. В его взгляде нет злости — и это почему-то не успокаивает, а наоборот. Злость я бы поняла. Злость — это знакомо. А то, что в его глазах сейчас, я не могу сразу опознать. Что-то измотанное. Что-то, что похоже на человека, которому пришлось принять решение, которого он не хотел принимать.
— Нам нужно поговорить, — говорит он.
— О чем?
Он качает головой — не в ответ мне, а как-то сам себе, будто внутренний диалог не прекращается ни на секунду.
— Оль... — Что — Оль?
Он смотрит куда-то мимо меня — и я оборачиваюсь раньше, чем успеваю подумать.
Лёша идёт от дома.
Идёт быстро. Это не агрессия. Предупреждение, которое читается в каждом шаге.
Лёша умеет не кричать, когда злится. Это, наверное, страшнее крика — такое тихое, концентрированное, ледяное. Я несколько раз видела это, и каждый раз у меня по спине бежит что-то холодное.
Сейчас — бежит.
Он подходит и встаёт рядом со мной — плечо к плечу, почти касаясь, — и смотрит на Диму так, как смотрят на что-то, что давно решили не пускать в свою жизнь.
— Дима, — говорит он. Одно слово. Без интонации.
— Алексей. Кузнечики в траве у забора стрекочут так громко, что это почти неприлично. Где-то за домом — ворона, методично и равнодушно. Солнце печёт в макушку.
— Ты зачем приехал? — повторяет мой же вопрос Лёша.
— Приехал за своим сыном.
Я не понимаю.
Я честно не понимаю.
Смотрю
