class="p1">Я тянусь к нему, чтобы поцеловать, но брюнет отстраняется, ловит мои руки, заводит их мне за голову, прижимая к подушке. Одной рукой держит оба запястья, второй — стягивает с меня футболку. Ткань трещит, и я остаюсь в одном лифчике — том самом, персиковом, который надевала к Никите, а теперь лежу в нём под Демьяном.
Он наклоняется и целует край лифчика, туда, где под кружевом прячется сосок. Я выгибаюсь, чувствуя, как его губы — горячие, влажные — проходят по ткани, заставляя её намокать, прилипать к коже. Он обводит сосок языком через кружево, и я понимаю, что сейчас закричу, если он не…
— Демьян…
— Что, малышка? — он поднимает голову, и его глаза блестят в полумраке. — Чего ты хочешь?
— Чтобы ты снял свою гребанную футболку, — говорю я.
Он усмехается, отпускает мои руки, стягивает футболку через голову. И я вижу его. Я видела его раньше — мельком, в спортзале, в коридорах, когда он снимал кофту. Но никогда так близко. Никогда вот так — когда я лежу под ним, а он смотрит на меня, и я могу рассматривать его, не отводя взгляда.
Широкие плечи, покрытые татуировками. Кельтские узоры, которые я помню на ощупь, теперь предстают передо мной во всей красе. Они начинаются на груди — сложное плетение, похожее на древние руны, — спускаются на рёбра, уходят на спину, оплетают руки. Я вижу, как двигаются мышцы под чёрными линиями, как играет свет на рельефном прессе, на кубиках, которых у него шесть, как в журналах. Тёмная дорожка волос спускается от пупка ниже, скрываясь за резинкой штанов, и я смотрю туда, чувствуя, как внутри всё сжимается в сладком предвкушении.
— Нравится? — спрашивает он, и я понимаю, что залипла.
— Ну-у-у, с пивком потянет, — выдавливаю я, чувствуя, как горят щёки.
— Ах ты сучка, — он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей шее. — Ты же вся горишь.
— Это от злости, — повторяю я, но голос сел, стал ниже, и он это слышит.
— Хорошо, — шепчет он, проводя носом по моей шее, вдыхая. — Тогда, может, ты расскажешь, что ненавидишь во мне больше всего?
— Всё, — выдыхаю я, чувствуя, как его язык касается мочки уха.
— Конкретнее.
— Твою самоуверенность, — говорю я, и он покусывает мочку, заставляя меня вздрогнуть. — Твою наглую ухмылку. То, как ты называешь меня мелочью.
— А что тебе нравится?
Я молчу. Он поднимает голову, смотрит мне в глаза.
— Скажи.
— Твои руки, — шепчу я. — То, как они меня чувствуют. Твои татуировки. Твой запах. То, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу.
— А я никогда не думаю, что ты не видишь, — он проводит пальцем по моей щеке. — Я знаю, что ты всегда на меня пялишься!
Демьян целует меня, и в этом поцелуе — всё, что я отрицала так долго. Вся ненависть, которая была только маской для желания. Всё раздражение, которое было страхом перед тем, как сильно я хочу быть с ним. Я отвечаю, вжимаясь в него, чувствуя, как его член упирается мне в живот через джинсы, и понимаю, что больше не хочу ждать.
Я расстёгиваю его штаны, и он стонет мне в губы — низко, с хрипотцой, и этот звук разливается по моему телу горячей волной.
— Соня, — шепчет он, утыкаясь лбом в моё плечо. — Если ты продолжишь, я не отвечаю за себя.
— А я и не прошу отвечать, — я провожу рукой по его крепкому стояку, чувствуя, как он дёргается в моей ладони. — Я прошу…
Договорить я не успеваю.
— А я могу к вам присоединиться? — раздаётся за спиной.
Я замираю. Демьян замирает. Его губы всё ещё на моих, но мышцы напряглись так, будто он готовится к удару.
Я медленно поворачиваю голову.
В дверях спальни стоит Вадим.
Голый по пояс, с мокрыми волосами, с которых капает вода на татуированную грудь. На бёдрах — махровое полотенце, закрученное так низко, что я вижу тёмную дорожку волос, уходящую куда-то вниз. Он держит в руке кружку с чаем и смотрит на нас с искренним, почти детским любопытством.
— Я чайник поставил, — сообщает он, делая глоток. — Думал, вы тоже захотите. А вы, я смотрю, уже… заняты.
— Вадим, — голос Демьяна становится низким, опасным. Зрачки сужаются, желваки ходуном ходят. Греховный все ещё лежит на мне, и я вижу, как широкие ноздри раздуваются от зарождающегося гнева. — Выйди.
— Куда выйти?
— Свали нахуй!
— Это же и моя квартира, брат, — Вадим делает шаг в комнату, и я в панике дёргаюсь, пытаясь натянуть на себя что-нибудь. Демьян прижимает меня к кровати, не давая вскочить, и я оказываюсь в западне — между его горячим телом и взглядом его сожителя.
Брат?! Вадим — брат Демьяна?!
— Твоя комната — дальше по коридору, — цедит Греховный. — А это моя.
— Ах, ну да, — Вадим кивает, но не уходит. Он прислоняется плечом к дверному косяку, шумно отхлебывает чай и смотрит на меня. — Кстати, привет, Сонька. Не ожидал тебя здесь увидеть. Хотя, судя по виду Демьяна, он то очень даже ожидал. И даже ждал!
Я чувствую, как лицо заливается краской. Я в чужой спальне, на чужой кровати, в джинсах, которые расстёгнуты, и футболке, которую уже почти сняли. А надо мной нависает мужик, который, кажется, сейчас кого-то убьёт. И этот кто-то — его брат.
— Вадим, — рычит Демьян, и в его голосе появляются нотки, от которых мне хочется провалиться сквозь землю. — Я сейчас встану и вышвырну тебя в окно вместе с твоим чаем.
— Ты же знаешь, я люблю чай, — Вадим делает ещё глоток, совершенно не обращая внимания на угрозы. — Особенно с ромашкой. Успокаивает нервы. Тебе бы тоже не помешало, братишка.
Я не выдерживаю. Скидываю с себя оцепеневшего Демьяна, вскакиваю с кровати, одной рукой придерживая расстёгнутые джинсы, второй — пытаясь натянуть футболку обратно.
— Я… мне, наверное, пора, — выпаливаю я, делая шаг к выходу.
Вадим ловко перекрывает проход, загораживая дверь. Я упираюсь носом в его татуированную грудь, пахнущую гелем для душа и чем-то сладковатым. Полотенце на его бёдрах пугающе близко к тому, чтобы развязаться.
— Куда же ты, Сонечка? — в его голосе появляется та самая насмешливая нотка, которая была в парке. — Ты же только пришла. Чай не пила. Невежливо уходить, не выпив чаю.
— Она никуда не уходит, — Демьян оказывается за моей спиной, его руки обхватывают мою талию, притягивая обратно. — И чай она будет пить в другой раз. Без тебя. А ты сейчас же свалишь, по-хорошему…
— Обижаешь, брат, — Вадим делает шаг вперёд, и я
