что в здравом уме никогда в жизни бы не позволила.
— Даша… — хрипит он.
Его пальцы уже аккуратно фиксируют мой затылок, а губы перемещаются к шее. Покрывают кожу короткими поцелуями, продвигаясь вниз. Рука ложится на мое бедро и скользит вверх, задирая подол платья. Неприлично, до мурашек. И я жмурюсь, но все еще не прекращаю безумия, купаясь в нем, как в самой одурманивающей и токсичной отраве.
— Такая сладкая, — сообщает Евсей низким голосом, когда его рот прихватывает кожу у меня чуть выше груди, и я дергаюсь.
Испуг вдруг простреливает яркой вспышкой и прогоняет весь дурман. Я обнаруживаю себя тесно прижатой к телу чужого мужчины, готовую позволить ему немыслимо много. Подол моего платья задран до самых трусиков, верх платья спущен с одного плеча прямо вместе с лямкой бюстгальтера. Губы Зарецкого все еще ласкают чуть ниже ключиц, а пальцы бесстыже исследуют мое ставшее неприлично податливым тело, заставляя внутри все сладко сжиматься от предвкушения. И я, кажется, готова позволить ему перейти черту прямо тут, на кухне. Еще раз. Осознанно.
«Что я творю!» — бьется паническая мысль в голове, разгоняя наведенный туман, и я начинаю рваться на свободу. Биться в хватке ничего не понимающего Зарецкого.
— Отпусти! — реву и колочу беспорядочно по твердым плечам. — Пусти меня сейчас же! Чудовище… — срываюсь на визг.
Босс по инерции все еще прижимает меня к себе, но, кажется, начинает уже кое-что понимать.
— Даша? — смотрит так вопросительно и непонимающе, словно это я что-то не то делаю. Начинаю биться в его руках еще сильнее. Слов нет, спазм в горле их всех перемолол. — Хорошо-хорошо, сейчас уберу руки, только не убейся, — хватка на мне и правда слабеет, становится не такой удушающей. — Сидишь ровно? Приготовься, я сейчас отпущу.
Я дергаюсь, стараясь как можно скорее освободиться, но чуть не слетаю со стула. Зарецкий ловит, не давая упасть и навредить себе и ребенку.
— Успокойся! — прикрикивает строго. — Тогда отпущу.
Делаю глубокий вдох, прикрываю глаза и выдыхаю:
— Все.
Руки исчезают, а я распахиваю веки, впериваю ненавидящий взгляд в миллиардера, тычу в каменную наощупь грудь пальцем и цежу сквозь зубы:
— Никогда больше не смей так делать!
Евсей ничего не отвечает. Лишь дышит шумно, со мной в унисон, и смотрит, прищурившись. Вот только меня этими взглядами уже не напугать. Знавала кое-что и пострашнее.
— Ешь, — наконец он двигает ко мне плошку с творогом и отходит.
Внутри все еще бурлит после сумасшедшего поцелуя и злости на Зарецкого, но беременный организм требует своего. Сил противиться этому нет, и я хватаюсь за ложку и начинаю жадно есть творог с ягодами. Они такие крупные, сочные, со столь ярким вкусом, что хочется стонать. Еле сдерживаю себя, чтобы не радовать лишний раз босса.
— Чай? — предлагает он после того, как убирает за мной пустую посуду в посудомойку. Он мрачен и немногословен, и я прихожу к выводу, что и для него наше умопомешательство не прошло даром. Мотаю отрицательно головой. После съеденной порции ничего больше в меня не влезет. — Как скажешь. У меня к тебе разговор, Дарья, — не просит, не предупреждает, просто ставит перед фактом.
Я вся подбираюсь. Не знаю, чего ждать от миллиардера, но опыт показывает: ничего хорошего.
— О чем?
— Через неделю у твоей бабушки заканчивается реабилитация, и ее отправят домой. Тебя я в любом случае не отпущу, но понимаю, что Валентина Игнатовна не сможет в первое время без помощи.
Складываю руки на груди в защитном жесте. Обидно. Ну почему я сама об этом не подумала? Почему не заглянула чуточку вперед? Сверлю мерзкого босса взглядом.
— И? — не выдерживаю, тороплю Зарецкого, вздумавшего держать театральную паузу.
— И это еще живота у тебя пока что не видно, — продолжает он. Сволочь! Ведь точно знает, чем добить меня! — А ей нервничать нельзя, сама знаешь.
— Лучше бы ты обо всем этом думал, когда… — взвиваюсь, подскакиваю с места, горю от кипящей внутри ненависти, но миллиардер холодно перебивает:
— Предлагаю сказать всем, что мы влюблены, с нетерпением ждем свадьбу и ребенка, — сбрасывает бомбу.
24. Евсей
Гребаное сумасшествие! Тихоня своими тихими стонами напрочь срывает тормоза. Ее мягкое податливое тело как дурман, я окунаюсь в него и лишаюсь здравого смысла. Мыслей в башке вообще не остается. Только невменяемое помешательство. Сам не понимаю, как то, что должно было стать наказанием за дерзкие слова про мою мужскую несостоятельность, превращается в форменное безумие. И мы горим в нем вместе с Дашкой, плавимся друг в друге, тонем, забывая, что кроме жарких касаний телам нужен еще и кислород.
Удивительно, но Тихоня приходит в себя первой. Рвется на свободу, а я как конченый стою и ни хрена не могу сообразить. Почему мы прервались, даже не дойдя до самого интересного? Дашка тоже невменяемая. Мечется беспорядочно, едва не падает со стула. Ловлю ее, и в мозгах кое-как прочищается. Со скрипом, но шестеренки наконец-таки начинают вращаться, открывая внезапную правду.
Дашка еще не понимает, но мне уже кристально ясно: пути назад для нас нет. И если так случилось, что Дарья носит моего ребенка, а от одних только поцелуев с девчонкой мне крышу сносит капитально, то я не такой идиот, чтобы все похерить.
Мне срочно нужен план. И пусть он будет убогим, как примитивный рейдерский захват, похер. Главное не дать сейчас Дашке соскочить, а там уже и до Тихони дойдет, к чему все движется и насколько оно неизбежно. Тем более, у нее в руках добрая часть моего состояния. Котовой точно от меня уже никуда не деться, мы теперь переплетены друг с другом, связаны так, что никакими силами не разорвешь.
Делаю морду кирпичом и озвучиваю внезапно пришедшую на ум идею. Мне она кажется крайне удачной, а вот Дашка так не считает.
— Да ты совсем рехнулся, Зарецкий! — визжит во все горло и толкает меня в грудь ладошками. Ощущается практически как ласка, и я давлю на корню улыбку, чтобы не разъярить Тихоню еще больше. — Не собираюсь я врать родной бабушке! Я — не ты и не обманываю близких ради выгоды, — она складывает руки на аппетитной груди, а я тут же думаю, что точно знаю, какова она на вкус.
В боксерах становится тесно и
