поверх огромной кровати. Тихоня спит, обняв себя за плечи. Подол ее платьица оголил стройную ножку, согнутую в колене. От столь прекрасного вида у меня простреливает в штанах и животе. Такая Дашка, спокойная, домашняя и уютная, вызывает лишь странное желание присвоить ее себе, окружить заботой и теплом. В конце концов под сердцем она носит моего ребенка, что бы ни утверждала в пылу ссоры.
Подхожу ближе, сажусь на корточки перед кроватью. Рука сама тянется вперед и убирает непослушную прядь с бледной щечки.
— Даша, — зову шепотом. — Даш…
Ресницы вздрагивают, Тихоня распахивает глазки, и я могу видеть, как дрема сменяется в них осознанием. Дашка вспоминает, где находится, с кем и какие обстоятельства ее сюда привели. Поджимает пухлые губки и ждет моих следующих действий.
— Давай договариваться, Даш, — шепчу, неосознанно любуясь сонной девушкой.
— А с тобой это возможно? — хмыкает она хрипло и как-то устало. — Ничего мне от тебя не нужно, Зарецкий.
Очевидно же не верит мне. Но придется. Вдруг на всю комнату раздается урчащий звук, и я застываю на месте. Он словно расстреливает меня, предъявляя уродливую правду: я бросил беременную в пустой квартире одну, лелея свою обиду, и даже выходить из комнаты запретил, наплевав, что Дашке может сделаться плохо или элементарно понадобиться пища.
— Даша… — выдыхаю виновато и утыкаюсь лбом в ее плечо.
21. Дарья
Не знаю, чего хочет от меня Зарецкий, не понимаю его интонаций и странных взглядов. С одной стороны, он похож на побитую собаку, но вообразить циничного миллиардера в подобном амплуа даже при самых гигантских усилиях не получается. Да и не собираюсь я вовсе понимать этого гада! Евсей из той породы людей, которым дашь палец, а они не то что руку откусят — вообще от тебя ничего не оставят.
Мой пустой желудок снова выдает жалобную руладу, и Зарецкий дергается, как от удара. Морщится болезненно, а потом тянет ко мне свои лапищи. Волосы Зарецкого влажные и зачесаны назад, будто босс совсем недавно принимал душ. От него слишком явно пахнет ментолом и можжевельником, и я зажимаю нос, отползая червем к противоположному краю кровати.
— Не подходи! — пищу, справляясь с очередным приступом дурноты. — От тебя опять пахнет, — выдаю гнусавое обвинение.
Евсей принюхивается к самому себе и тут же оправдывается:
— Но я не пользовался парфюмом, всего лишь ополоснулся после зала.
В ответ со стоном закатываю глаза. Зарецкий примирительно выставляет ладони.
— Ладно-ладно, я понял, сменю все мыло, гели для душа и прочую лабуду на те, которые без запаха. Или тебе что-то определенное нравится, ваниль там, кокос, не дай бог боярышник? — Евсей говорит дружелюбно и даже вроде как с дружеской подколкой, но я ему не верю. Слишком уж велик контраст с тем, как он вел себя буквально пару часов назад. И я готова дать голову на отсечение, что именно тогда миллиардер был настоящим, самим собой. Сейчас же ему приходится наступать себе на горло, лишь бы добиться от меня желаемого.
— Можешь просто не подходить ко мне слишком близко, тогда и менять ничего не нужно будет, — бросаю холодно, поднимаясь с кровати и оглаживая платье. Пускай не обольщается и знает, что мне его уступки даром не сдались.
Зарецкий протяжно выдыхает. Как если бы я его уже достала своим упрямством, но рявкнуть по обыкновению или сказать прямо он себе позволить не может.
— Идем есть, Даш, — устало зовет он. Сперва позаботимся о твоем самочувствии, а потом уже поговорим.
Евсей демонстративно отходит к выходу, как бы показывая, что уважает мою просьбу и готов держать дистанцию. Лицемер! Так и тянет бросить презрительно, что я его приемчики насквозь вижу. Еле сдерживаюсь. Вместо этого хмыкаю:
— А ты умеешь разговаривать? Я думала, только ставить перед фактом.
Зарецкий в очередной раз удивляет. Вместо того, чтобы явить свое истинное лицо и пригрозить или попросту приказать, давя энергетикой, он изрекает мудро:
— Нам обоим в скором времени придется многому научиться, Даша.
Это точно тот самый миллиардер, который угрожал мне еще сегодня? К сожалению, сжавшийся от голода желудок не дает додумать эту мысль. Насущное оказывается важнее, и Зарецкий празднует победу бренного над нравственным.
В просторной кухне-столовой, величиной со всю нашу с бабулей квартиру, он устраивает меня на высоком стуле за барной стойкой. Я разглядываю стильную мраморную поверхность, пока хозяин в порыве гостеприимства выставляет из двухстворчатого холодильника контейнеры с едой и перечисляет содержание каждого, зачитывая по этикеткам.
— Откуда столько? — отрываюсь от своего увлекательного занятия. — Не думала, что у тебя найдется хоть что-то, кроме пары десятков деловых костюмов и номера телефона доставки.
И в этот момент Евсей Зарецкий, облаченный в спортивные штаны и хлопковую белоснежную футболку, вдруг видится мне таким домашним, таким простым и близким, человечным что ли, что не по себе становится. Тихие, уютные вечера — это ведь вообще не про него. Мой босс — машина, калькулятор, по ошибке родившийся в теле человека. Он не ест, не спит, а только извлекает выгоду, проминая этот мир под себя, и гнобит всех вокруг.
Евсей, видя мою растерянность, смеется.
— Я же не могу питаться ценными бумагами, Дарья. Вот, приходится изворачиваться. Домработница приходит четыре раза в неделю, готовит и прибирает. А еще следит за моим нравственным обликом — Веру Григорьевну ко мне бабушка приставила. То есть, порекомендовала, конечно же. Я вращаюсь в таких кругах, что мне никак без присмотра, затянут в плохую компанию, — подмигивает хитро.
И даже в этом я его понимаю. На что только не пойдешь, лишь бы близкий человек не переживал за тебя. К тому же, вздумай Зарецкий нравственно пасть, вряд ли он стал бы делать это у себя дома. Нам, вон, и кабинки ресторана хватило… Заталкиваю деструктивные мысли куда поглубже и говорю:
— Наверное, твоя бабушка — единственный человек, которому ты позволяешь крутить собой.
— Признаться, до недавнего времени я искренне верил, что таких людей вообще нет, — Евсей вдруг оказывается совсем рядом со мной. Наши взгляды притягиваются словно намагниченные, и вдруг неважно уже становится, что лежит в очередном поставленном на столешницу контейнере. — Но теперь понимаю, что их уже двое и на подходе еще один, — теплая мужская ладонь вдруг ложится мне на живот и нежно гладит его. А в голове бьется мысль:
