с Дарьей теперь нужно помягче, попутно любуясь раскрасневшимися щеками и воинственным видом. Амазонка в воздушном платьице.
Может, такая и должна быть женщина? Не удобная и неприхотливая, а самобытная и отважная в своей честности и бескомпромиссности? Тру ладонями лицо, цепляю на него улыбку и пытаюсь вырулить из тупиковой ситуации. Продолжать спор — вообще не вариант, если хочу добиться от Дарьи покладистости и сговорчивости.
— И ты неплохо мне за это отплатила, — острожной касаюсь наверняка уже надувшегося фингала под глазом и шиплю от неприятных ощущений. Ответом становится очередной уничижительный взгляд. — Даша, у нас с тобой скоро появится ребенок, общий. Нужно как-то учиться договариваться, — меняю тактику, взывая к Тихониной рассудительности.
Как выясняется, зря. Она задирает подбородок повыше и заявляет дерзко:
— С чего ты взял, что ребенок твой? Да может, пока ты в своем Новосибирске отсиживался, я по рукам пошла? Да! Я, может, и сама не знаю, кто отец, ха! Кто последний, тот и папа, Зарецкий, — кричит уже на всю улицу дурная. — При чем тут ты?
Народ начинает на нас оглядываться, кто-то достает телефон, чтобы снять на видео грязную сцену. И я не нахожу ничего лучше, как сгрести Дарью в охапку и силой затолкать в автомобиль. Благо сообразивший выскочить на шум водитель помогает открыть дверь.
Придерживаю макушку Тихони, чтобы не ударилась ненароком, ловлю пару пинков и рычу сквозь зубы, чтобы не выматериться во весь голос. В меня летят проклятья, короткие перламутровые ноготки Дарьи целятся в лицо, и я чувствую, как пропитывается влагой на спине рубашка, пока я борюсь с этой фурией и застегиваю ремень безопасности на ее тонкой талии.
— Ненавижу! — рявкает она, обездвиженная, прижимает ладони к лицу и начинает рыдать.
Чувствую себя вымотанным, как после трехневных переговоров. Падаю рядом с Котовой на заднее сиденье, но касаться не рискую. Она как оголенный провод сейчас.
— Фу-у-ух, — выдыхаю протяжно. Ловлю сочувствующий взгляд водителя в зеркале заднего вида и тут же вспыхиваю от гнева. Неожиданно даже для самого себя.
«С ним она тоже спала?» — ударяет в грудь яростная мысль. Хоть умом я и понимаю, что Дашка врет мне назло, вероятность в тысячную долю процента не дает покоя. Вгрызается в нутро, как какой-нибудь гремлин, и терзает, наслаждаясь пущенной кровью.
— Твою мать! — рычу и со всей силы ударяю по подголовнику. Металл внутри не выдерживает, и сиденье остается кособоким напоминанием о моем кретинизме.
— Отвези меня домой, — глухо требует Дарья.
А я понимаю, что лучше всего было бы дать ей немного пространства и времени, но не могу. Не доверяю никому и ничему сейчас. Потому что не время становиться тряпкой и идти на поводу у разобиженной девчонки. На кону стоит гораздо больше, чем наши с ней добрые отношения.
19. Дарья
Машина наконец трогается, и я устало откидываюсь на спинку сиденья. Жуткая правда и скандал с Зарецким окончательно оставляют меня без сил. На грудь словно бетонной плитой давит, а сердце трепыхается внутри еле-еле. Легкие не раскрываются в полную силу, и весь организм работает на последнем резерве. Даже не знаю, что хуже: подозревать у себя смертельную болезнь или точно знать, что стала разменной монетой в играх сильных мира сего. Потому что одной даме, получившей отставку, вздумалось вернуть утраченное.
И хоть я сразу подозревала, что сильно пожалею о своей афере с миллиардером, ТАКИХ последствий даже вообразить не могла. Он обещал, что возьмет только душу, никак не тело, а теперь я лишаюсь и того, и другого.
Осознать, что через каких-то девять месяцев стану мамой, никак не получается. Что мамой ребенка бессердечного Зарецкого — вообще без шансов. А что бабушка скажет? Ей же нельзя волноваться… Как воспитывать буду сына или дочку? Позволю Евсею стать воскресным папой и забирать малыша на выходные?..
Вопросы вяло крутятся в голове, словно кто-то лениво вращает барабан стиральной машины. Я чувствую, как неизбежно уплываю в сон и как катятся солено-горькие слезинки по моим щекам. Потом чьи-то руки нежно собирают их, но я уже в крепких объятиях Морфея…
Просыпаюсь от толчка. Что-то меняется, догадываюсь: мы приехали и стоим на месте. Но сон такой глубокий и вязкий, что вынырнуть из него никак не удается. Да и не хочется отчего-то, если честно. Меня осторожно подхватывают на руки и куда-то несут. Чувства уютной безопасности и безмятежности баюкают, уговаривают позволить себе насладиться ими. Понимаю, что что-то не так. Что нужно бы уже проснуться, выяснить, что происходит, и не могу. Дрема сходит постепенно, слишком неохотно отпуская разомлевшую пленницу.
Распахиваю глаза в лифте. Просторном, отделанным начищенной до блеска нержавейкой и совершенно мне незнакомом. Зарецкий с задумчивым видом держит меня на руках, причем безо всякого напряга. Будто я и не вешу ничего.
— Где мы? — голос после сна дребезжит, но мне уже все равно, как я буду выглядеть в глазах Евсея. Да пусть он хоть вообще на меня не смотрит и обходит седьмой дорогой, так даже лучше будет!
— Едем домой, как ты и просила, — отвечает он и с силой стискивает челюсти.
Я вдруг понимаю, что мой нос находится в опасной близости от смуглой, ничем не покрытой шеи Зарецкого, и готовлюсь к очередному приступу дурноты. Все-таки запахи на меня влияют слишком сильно. И с удивлением отмечаю, что все в порядке. Никаких спазмов желудке или позывов срочно склониться над унитазом. Наоборот, от столь тесного контакта с Евсеем мурашки бегают по всему моему телу, щекоча и будоража. Малышу нравится присутствие папы?
От последней мысли натурально передергивает. Иметь хоть что-то общее с циничным миллиардером выше моих сил. Хочется бежать от него как можно дальше, забыть, как страшный сон, но, к моему глубочайшему сожалению, я теперь привязана к Зарецкому настолько крепко, что ни одной земной силе не разорвать.
— Это не мой дом, — озвучиваю все-таки очевидное, чтобы не думать. Лучше уж препираться с боссом, чем гонять пугающие мысли по кругу. Напрасно жду хоть каких-то объяснений или диалога. Евсей попросту ставит перед фактом:
— Я решил, что тебе лучше пожить у меня, — и фирменное каменное выражение лица как бы утверждает безмолвно, что спорить бесполезно.
Вот только я больше не собираюсь вручать свою судьбу в руки Зарецкого. Мне и того, что уже случилось, за глаза. Дергаюсь, стараясь выпутаться из хватки — касания босса
