начинает возиться у меня на руках. Издает пробный хнык. Лерка видит, что дело швах, и быстро исправляется: – Иди с ней в комнату, закрой шторы, – командует быстрым шепотом. – Потом поброди медленно по комнате, а после переложи ее в кроватку. Но из комнаты не уходи, подожди минут десять, пока не разоспится.
Она хочет еще что-то добавить, но я уже ухожу. Дочка такая вялая, не хочется мучить ее лишнюю секунду. В спальне, пахнущей детским кремом и едва уловимо Лериными духами, делаю все по инструкции. Перекладываю малышку в кровать и любуюсь.
Оказывается, твой спящий ребенок – особенно трогательное зрелище. Даже для меня, до этого дня безразличного к любым детям в принципе. Но невозможно остаться равнодушным при виде этих сомкнутых густых ресничек, кукольных щечек, чуть приоткрытых ярких губок и умиротворенного личика. От спокойствия, которое дарит сон младенца, щемит за ребрами и рождаются силы весь мир перевернуть.
Выжидаю на всякий случай четверть часа и покидаю комнату. Только сейчас понимаю, что впереди у меня минимум час наедине с Ромашкиной, и собираюсь воспользоваться отведенным временем на полную.
– Уснула? – встречает меня в коридоре встревоженный шепот и широко распахнутые глаза.
И я как дебил тону в этих черных расширенных зрачках. Вязну.
– Я справился, – подмигиваю. Тесню телом Лерку к шкафу, вынуждая опереться о дверцу спиной. Приближаю свое лицо к ее, растерянному и невыносимо притягательному. – Заслуживаю я награду, м?
– К-какую? – ореховые глазищи распахиваются еще шире.
– В виде поцелуя.
Арсеньев в край охамел! Ни намека на наличие совести в наглых глазах цвета моря. В них тлеют вседозволенность и вызов, грозя подпалить и меня.
– Р-руки! – рычу негромко, помня о спящей Викуле.
– Мои готовы обслуживать тебя днем и ночью, – тянет с похабным намеком отец моей дочери, еще и подмигивает вдобавок.
– Попридержи свой пыл для Инги или других страждущих, Арсеньев. У нас с тобой другие отношения. И отпусти меня наконец! – дергаюсь, пытаясь выбраться из ловушки.
Тело Глеба слишком крупное и слишком горячее, чтобы вот так просто стоять прижатой им к шкафу. И будит слишком яркие воспоминания. Запретные. Из того разряда, что не вытравить никаким ядом и не стереть никаким суперсредством. А я слишком давно одна, чтобы успеть соскучиться по этим ощущениям. Меня словно электричеством от Арсеньева наполняет.
Вот только мы с ним уже не магниты с непреодолимой тягой друг к другу. Лично у меня есть теперь Вика, а Глеб так и вовсе легко мне замену нашел. А может и не одну…
Еще какое-то время он продолжает давить на меня на правах хозяина положения, но потом все же отпускает.
– О чем ты думаешь, Лера? – в притворном ужасе округляет он глаза. – И как только не стыдно. Вообще-то я про обед говорил. Ты наверняка голодная. Идем, покормлю тебя, – Арсеньев несильно, но уверенно подхватывает меня за локоть и ведет на кухню.
Я в таком ступоре, что делаю первые несколько шагов автоматически. Слишком много противоположных эмоций закручивается внутри меня, сплетаясь в узел и перепутываясь. Разобраться в них никак не получается. Но больше всего дает о себе знать проснувшееся чувство голода. Поэтому следую покорно за Глебом, даже не зная, как он себе представляет нашу трапезу.
Все оказалось хуже, чем я думала. Гораздо. Я сижу над тарелкой с куриным супом и тупо пялюсь на золотистый бульон, а Арсеньев берет ложку и располагается напротив меня.
– Давай же, Лера, – уговаривает он. – Открывай свой дерзкий прекрасный ротик и позволь мне тебя накормить.
– У-у, – отрицательно мотаю головой, сомкнув губы. Еще чего! Я не беспомощная и прекрасно справлюсь без Арсеньевской благотворительности. Не нужны мне никакие подачки.
– В этом нет ничего такого, – теплота в его взгляде прожигает до самого нутра. Словно под кожу забирается. Кажется, Глеб действительно за меня переживает и хочет помочь. Либо он очень хороший актер. – Просто напоминаю: я видел тебя всякой, я трогал тебя всякой, я любил тебя всякой, – на последних словах его голос срывается на хрип. Меня пробивает дрожь, и мурашки бегут по всему телу от такой откровенности. Как Арсеньев может столь легко обсуждать наши отношения? Тогда как для меня они до сих пор самая болезненная тема. – И ты не сделаешься в моих глазах хуже от того, что я позабочусь о тебе. В конце концов есть и моя вина в этой всей ситуации. Как работодатель, предоставивший неисправное оборудование, я обязан возместить тебе все неудобства.
– Мой работодатель Инга по документам… – ворчу, но мы оба понимаем, что это скорее для проформы. Белый флаг уже вот-вот зареет над полем нашей битвы. Потому что Глеб прав, и самой мне никак не справиться.
– Боюсь, ей я не смогу доверить ни тебя, ни нашу с тобой дочь, каким бы отличным специалистом Инга не была, – очередное откровение, выбивающее у меня почву из-под ног.
И как Арсеньеву удается так легко раскрываться, не боясь, что плюнут в душу? Его слова обезоруживают. И я, не найдя в себе сил произнести что-то равноценное, просто открываю рот. Ложка с порцией теплого супа тут же ложится на язык.
– Вот и умница, Лер-ра, – снова с особой интонацией говорит Глеб. Лазурь его глаз отчего-то темнеет и начинает отдавать синевой. Мне же ощутимо печет щеки.
Я съедаю целую порцию супа под удушающе-тяжелыми взглядами Арсеньева, тарелку карбонары – на второе. И не решаюсь признаться даже самой себе, что абсолютно не чувствую вкуса блюд. Потому что, когда внутри тебя медленно, но неотвратимо разгорается пожар, уже не до вкусовых сосочков на языке.
– Чай? – хриплым голосом предлагает Глеб, а я выкрикиваю слишком поспешно:
– Нет! Спасибо, я наелась, – добавляю уже спокойнее. – Ты пей, если хочешь.
– Предпочту кипятку твою компанию, – подмигивает Арсеньев.
Мы перемещаемся в большую комнату и садимся перед телевизором. Наивно было ожидать, что Глеб по-джентльменски выберет кресло, так что мы сидим рядышком на диване. И я каждой клеточкой ощущаю близкое присутствие бывшего жениха. Домашний халат уже не кажется отличным выбором. С гораздо большим удовольствием я бы сейчас оказалась закутанной в зимний пуховик.
На экране идет какое-то ток-шоу, но я, словно попала к инопланетянам, никак не могу уловить смысла. Слова сливаются в монотонное бормотание, а картинка больше напоминает мазки экспрессионистов. В первый
