телом к наглецу, вальяжно расположившемуся на моем диване.
– Ты много что пропустил, Глеб, – отвечаю многозначительно. – Но все это касается исключительно твоей дочери. Так что наверстывай, я препятствовать не собираюсь. Но меня трогать не надо, – отрезаю и складываю руки на груди.
– А если я не могу не трогать, а, Лер-ра? – Арсеньев понижает голос, делая его похожим на тяжелый бархатный рокот.
Потемневшая лазурь его глаз пробирается в самую душу. Туда, где рана от вырванной с мясом любви почти заросла. И словно остро заточенным скальпелем Арсеньев безжалостно кромсает ее, сводя все мои долгие старания на нет. Воскрешая давно забытое и не заботясь о том, к чему все это приведет.
Красивая рука с отчетливо выпуклыми змейками вен медленно приближается к моему лицу, и я, завороженная этим до боли знакомым движением, застываю на месте, будто загипнотизированная. Я – глупая безвольная зверушка, а он мой безжалостный факир, точно знающий, что делает. Длинные и сильные мужские пальцы заправляют выбившийся локон за ухо, и меня прошибает разрядом тока. Дергаюсь, выдавая свою слабость с головой.
– Тогда напоминай себе почаще о том, что где-то неподалеку тебя ждет невеста. Подходящая, статусная, со всех сторон идеальная – не то что я, – жалко хриплю.
Голос-предатель не слушается. Сдает меня с потрохами. Влияние Глеба на меня все еще сильно. Будто и не было его предательства, долгих месяцев моего одиночества и месива, которым стало обманутое сердце.
– Я отправил ее домой, Лер-ра, – глубокий голос гипнотизирует не хуже умелых рук, точно знающих все мои слабые точки. – Никто меня не ждет, и на ближайшее время я полностью в твоем с Викой распоряжении. Приоритеты расставлены, – те самые руки пробираются под ворот моего халата. Ползут к плечам и шее, обжигая кожу, оставляя на ней горящие следы, заставляя все внутри меня замирать, зависая в невесомости. Начинают разминать плечи ровно так, как мне нравится. Изо всех сил сдерживаю болезненно-сладкий стон, рвущийся наружу. Хочется хныкать, бежать от Арсеньева подальше и в то же время остаться в этом моменте навсегда. – Мои безопасники проверили карту памяти, переданную матерью. Все фото на ней скачаны из твоих соцсетей, – продолжает вводить меня в транс своим голосом и движениями рук Глеб. Я совсем беззащитна перед этим. Ворот халата неприлично разошелся, открывая ложбинку, но мне все равно. Мало что в этот момент имеет значение. Впитываю завораживающий тембр, плавлюсь под мягкими, уверенными пальцами. Мое тело слишком устало, мышцы забились и давно не знали отдыха, а Арсеньев точно просчитал эти слабости и прицельно бьет по ним. – Разговор с матерью, как и возвращение в Москву я оставил на потом. Сейчас гораздо важнее ты и наша дочь. Все остальное идет лесом… – баюкают меня слова, которые на деле ничего не значат, но так обманчиво-приятно звучат.
Не знаю, как много времени бы я провела в искусно расставленной ловушке и как глубоко увязла, если бы не раздавшийся внезапно плач дочери. Только этот звук, пожалуй, и способен вытащить меня. Напомнить о главном и вернуть трезвость помутившемуся рассудку.
– Вика! – выдыхаю ошалело и рвусь вперед. Нужно как можно скорее оказаться возле своей малышки. Но сильные руки обхватывают, прижимая к крепкой, широкой груди, заставляя оставаться на месте.
– Я сам схожу, – щекочет дыханием мое ухо Арсеньев. Его голос все еще тих, но завораживающие интонации уже исчезли. – Ты все равно не сможешь ее вынуть из кроватки.
Киваю. И вскоре остаюсь одна. Осмысливать произошедшее, переваривать и гадать, как быть дальше. Потому что Глеб явно не намерен останавливаться или щадить меня. Для него это станет очередным приятным приключением, а вот я точно не смогу собрать себя во второй раз.
15
– А вот и мама! – торжественно объявляет Глеб, внося Викулю в комнату.
От того, как эти двое, крохотная девчушка и крупный мужчина, смотрятся вместе, у меня сердце сжимается. Ведь, не окажись Арсеньев таким ветреным, моя дочь могла бы жить в полной счастливой семье. Потому что, стой за моей спиной надежный партнер, я бы не то что с его матерью до победного боролась, весь мир бы заставила вращаться в обратную сторону. Ради собственного ребенка ни за что бы не отступила, знай я, что мы с Викулей ценны и нужны. К сожалению, мне продемонстрировали обратное, самым отвратным и грязным способом.
От того, чтобы хоть как-то прореагировать, спасает звонок телефона. На этот раз моего. Арсеньев тут же идет в коридор, где в женской сумочке лежит гаджет. Попутно что-то нашептывает Вике, держащейся за его крепкую шею. Дочка заливисто смеется, как и все мы поддаваясь очарованию этого тембра.
– Тебе бабушка звонит! – кричит Глеб издалека.
– Сними трубку! – подскакиваю с дивана и бегу навстречу.
Арсеньев, все также держа дочку на руках, прикладывает к моему уху телефон. Викуля сразу начинает довольно лопотать и увлекается моими волосами, дергая их во все стороны и не щадя, удовлетворяя тем самым свой детский интерес.
– Алло! – беспокойство за бабушку накладывается на нервозность от слишком близкого присутствия Глеба, на комок прошлых унижений и обиду за дочь, вынужденную расти без нормального отца. Отрицательные эмоции усиливают друг друга, грозя вот-вот войти в резонанс. И мне жизненно необходимо услышать от бабули хоть какие-то хорошие новости, чтобы продержаться еще немного. – Наконец-то, ба! Я тебе пыталась дозвониться, никто трубку не брал, и в больнице тоже. Ты как? Что врачи говорят?
– Да что они скажут толкового? – ворчит слабым голосом моя старушка. Недовольна – уже хорошо. Значит, есть силы и жизненный запал. Это хоть немного, но утешает. – Заперли меня тут, в этой больнице, и выпускать отказываются. А у меня ты и Викуша без присмотра, как вы без меня справитесь? Тебе же на работу нужно. Я им так и сказала, а они ни в какую. Говорят, с того света я вам тоже не сильно-то помогу. Представляешь? Как же ты теперь, дочка? Ведь только место хорошее нашла…
– Бабуль, у нас все в порядке, – заверяю как можно более искренно. Ведь мои обожженные руки и появление Арсеньева – не такая уж и трагедия, в сущности. – На работе мне дали больничный сегодня, на целую неделю. Я себе ногу немного ошпарила, – привираю, не придумав ничего лучше. Если скажу про поднявшуюся
