живая девчонка. Растрепанные светлые пряди разметались по белой подушке диким ореолом. Лицо расслаблено, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и глубокое. С нее слетела эта уродливая маска офисного страха и подчинения. Верхние пуговицы пижамной рубашки расстегнулись, обнажая тонкую ключицу и нежную бледную кожу, на которой пульсирует маленькая жилка.
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
В паху медленно собирается тяжелый тянущий жар. Острая волна похоти бьет по нервам, заставляя кровь прилить к низу живота.
Потому что я хочу ее трахнуть.
Хочу подойти сейчас к этой кровати, перевернуть ее на спину, вжаться своим телом в ее податливую мягкость и раздвинуть ей ноги. Хочу почувствовать, как эти испуганные огромные глаза расширятся от шока, когда я войду в нее. Хочу стереть с нее эту невинную чистоту, заклеймить ее собой и заставить стонать мое имя в этой звенящей тишине…
Но самое паршивое, что это не просто банальный стояк на симпатичную подчиненную. Если бы мне просто хотелось сбросить напряжение, я бы позвонил одной из холеных эскортниц, номера которых есть в моем закрытом телефоне.
Нет, здесь что-то другое. Тяжелое душное желание запереть и не выпускать.
Я смотрю на то, как она обнимает мою дочь, отдаваясь своему инстинкту защиты, и внутри просыпается темный собственнический инстинкт. Я хочу, чтобы эта картина никогда не изменилась. Никакой романтики с соплями про любовь и серьезные намерения — я в этот бред не верю со студенческих лет. Мне просто нужна эта девушка в моей постели и в жизни моего ребенка. Как функция уюта.
Как моя личная собственность.
Резко отворачиваюсь, чувствуя, как жарко пульсирует кровь в стояке, и бесшумно закрываю дверь. Хватит. Если я простою там еще минуту, я точно зайду внутрь, и тогда психологическая травма будет не только у Юли.
Возвращаюсь в свой кабинет прямиком к бару, достаю тяжелый хрустальный рокс и плескаю в него хорошую порцию выдержанного виски. Делаю большой глоток. Алкоголь обжигает горло, но ни хрена не остужает того пожара, что разгорелся ниже пояса.
Сажусь в свое кожаное кресло, раздраженно двигая мышкой. Экран огромного монитора вспыхивает.
Еще вечером, когда я запер эту девчонку в пентхаусе, начальник службы безопасности Волков принес мне полное досье.
— Вот папка, Максим Эдуардович, — голос Волкова тогда звучал сухо и предельно по-деловому, пока он клал документы мне на стол.
— И что там? — я даже не стал сразу открывать ее, брезгливо скользнув взглядом по синему картону. — Есть скелеты в шкафу? Бывшие мужья-уголовники, из-за которых она сидит тише воды ниже травы? Слив информации конкурентам?
— Никак нет, — хмыкнул тогда Волков, чуть разводя руками. — Там вообще... вакуум. Вакуум, Максим Эдуардович. Скучнее и прозрачнее биографии я не видел за последние десять лет службы. До зубовного скрежета правильная чистенькая жизнь. Семья обычная. Простые люди. Долгов по уши, ипотека, потребительские кредиты, но платят исправно, тянут из последних сил. Никаких приводов в полицию, никаких темных пятен. Девочка работает у нас полтора года, сидит в своем подвале, ни с кем особо не общается, в интригах не участвует. Мышь мышью.
— Свободен, — бросил я, и Волков испарился.
Теперь я открываю электронную копию этого отчета на мониторе. Мне нужно знать всё. Каждую мелочь, каждую трещинку в ее броне, чтобы понимать, как ею управлять. Я не верю в альтруизм. Все люди чего-то хотят и чего-то боятся. Нужно только найти правильный рычаг.
Кликаю по файлу, и на экране появляется цветная копия ее паспорта.
Ивушкина Анна Николаевна…
Фотография дурацкая, сделанная несколько лет назад — волосы стянуты в тугой хвост, губы сжаты в тонкую линию, а взгляд испуганный, словно вспышка фотоаппарата — это дуло пистолета.
Пролистываю ниже, вникая в текст, собранный моими ищейками из баз данных, соцсетей и прослушек.
«Родословная».
Мать — Елена Викторовна Ивушкина. Пятьдесят два года. Учительница русского языка и литературы в средней школе в спальном районе. Зарплата — слезы, стаж — тридцать лет. Это многое объясняет. Грамотная речь Ани, ее привычка извиняться за каждый вздох, ее патологическая правильность — всё это вдолблено с детства строгой матерью-бюджетницей, которая живет по правилам «что люди скажут» и «надо быть хорошей девочкой».
Отец — Николай Степанович Ивушкин. Пятьдесят четыре года. Строитель. Прораб.
Я хмыкаю, делая еще один медленный глоток виски.
Ирония судьбы, сука, с отменным чувством юмора. Отец девчонки, которая сейчас спит в моей кровати, работает прорабом на одном из моих же новых объектов — на «Восток-Арене». Оказывается, он работает на меня. Я плачу ему зарплату. А значит, контролирую жизнь этой семьи от и до, даже не подозревая об этом до сегодняшнего дня.
Простые, честные, абсолютно безобидные маленькие люди. Планктон, на котором держится экономика, но который никогда не поднимает головы. Они считают копейки от аванса до зарплаты, боятся начальства, системы и всего на свете. И они воспитали такую же дочь.
Скроллю страницу дальше.
Раздел «Психологический профиль», составленный штатным физиогномистом и аналитиком СБ на основе ее поведения в офисе и тестов при приеме на работу.
«Интроверт. Ярко выраженные признаки социофобии в условиях большого скопления статусных людей. Избегает зрительного контакта с руководством. Подвержена стрессу при публичных выступлениях. При этом обладает аномально высокой эмпатией и склонностью к самопожертвованию. Неконфликтна. В критических ситуациях склонна брать вину на себя и спасать слабых в ущерб собственным интересам (классический синдром спасателя/жертвы)».
Я откидываюсь в кресле, глядя на эти сухие строчки.
Теперь понятно, почему она не убежала из того подвала. Почему бросилась под падающие стеллажи, чтобы закрыть Юлю своим телом. Она биологически, на уровне нейронных связей запрограммирована на то, чтобы отдавать себя другим.
Девочка-жертва.
Для меня, хищника, выросшего в корпоративном лесу, где каждый готов перегрызть глотку соседу за процент от сделки, эта девчонка — не просто аномалия, а какая-то экзотическая птица, которая каким-то немыслимым чудом выжила в стеклянном аду моего офиса, ни разу не испачкавшись в дерьме интриг и сплетен.
Она слишком мягкая. Слишком уязвимая.
Если я оставлю ее там, внизу, или даже позволю свободно перемещаться по верхним этажам, то мои топ-менеджеры и амбициозные суки из отделов, сожрут ее заживо. Выплюнут кости и даже не подавятся. Потому что она не умеет защищаться. Она умеет только закрывать собой других.
Я ставлю пустой бокал на стол.
Звук удара стекла о дерево кажется слишком громким, а в груди снова поднимается горячая темная волна собственничества, которая накрыла меня у дверей спальни.
Нет. Никто ее не сожрет. Потому что теперь она моя.
Я купил ее время,
