нет... — вырывается у меня полустон-полувсхлип.
Мозг напрочь отключается при виде этой катастрофы. Просто с ходу выдает синий экран смерти, и на место разума взрослой адекватной женщины с бешеной скоростью загружаются заводские настройки девочки на побегушках, которая только что совершила непростительную ошибку.
Господи... я испортила ему одежду!
Эти брюки... они, наверное, стоят больше, чем я зарабатываю за год в своем пыльном архиве! Он же меня убьет. Прямо здесь, на этой дорогущей кухне, и даже охрану звать не придется. Вышвырнет меня на улицу за неуклюжесть, отнимет у меня этот контракт и потребует возместить ущерб...
Паника накрывает меня с головой, отключая остатки логики и инстинкта самосохранения.
— Боже мой... Боже мой, простите! Простите меня, пожалуйста! — лепечу срывающимся дрожащим голосом.
В зловещей тишине мой взгляд панически мечется по столешнице. Заметив на вешалке чистое кухонное полотенце из микрофибры, поспешно хватаю его дрожащими руками и без единой внятной мысли падаю перед Зарубиным на колени. Прямо на холодный мраморный пол.
Я не думаю о том, как это выглядит. Передо мной только испорченная, невероятно дорогая вещь, которую я обязана спасти любой ценой, пока пятно не въелось намертво.
— Я всё вытру! Я всё отстираю, клянусь вам! — торопливо обещаю генеральному, глядя только на багровое пятно на светлой ткани. — Я куплю новые, отдам с зарплаты, клянусь, простите меня, я такая неуклюжая... я просто испугалась, честное слово! Не ожидала, что вы здесь...
Лихорадочно оттираю пятно, даже не соображая, что именно и где я тру. Весь фокус внимания сузился до размера этой бордовой кляксы. С силой вожу полотенцем по его левому бедру, пытаясь впитать влагу, а затем инстинктивно смещаю его чуть выше, туда, где ткань промокла сильнее всего.
Пальцы вжимаются в тугие мышцы его бедра, и я чувствую рельеф каждого мускула, но даже это почему-то не заставляет меня остановиться. В голове бьется только одна мысль: «оттереть, спасти, не дать уволить».
— Я всё уберу, Максим Эдуардович, оно не останется, если сейчас застирать холодной водой... — продолжаю лепетать я, прерывисто дыша от страха.
Но в следующую секунду, когда мои руки в очередной раз с силой проводят влажным полотенцем по самому эпицентру пятна, мышцы под моими пальцами внезапно каменеют, превращаясь в абсолютную сталь. И не только мышцы. Сама форма под моими ладонями вдруг пугающе отчетливо твердеет, наливаясь жаром и тяжестью, заставив меня остолбенеть, всё еще стоя на коленях.
Сверху раздается резкий свистящий звук. Зарубин с силой втягивает воздух сквозь сжатые зубы, словно хищник, получивший удар током, и до моего замороженного паникой мозга, словно через толщу воды, начинает доходить катастрофически немыслимый смысл того, что я только что натворила.
Что это не просто нога. Это характерная мужская реакция, которую я спровоцировала своими судорожными вытираниями пятна!
Но не успеваю отдернуть руки, как его ладони — тяжелые и сильные, — падают на мои запястья, словно два горячих стальных капкана, намертво фиксируя мои ладони прямо там, где они лежат.
Воздух просто застревает в легких колючим комом. Медленно, преодолевая нечеловеческое сопротивление собственного страха, я поднимаю голову и встречаю его взгляд, мерцающий чем-то нечитаемым в полумраке кухни. Смотрю на него снизу вверх, сжимаясь в комок под его нависающей фигурой. И то, что я вижу в его лице, заставляет мое сердце провалиться в ледяную бездну, а затем забиться с такой ненормальной скоростью, что отголоски ударов отдаются в висках.
Маски равнодушного генерального директора больше нет. Она разбита вдребезги. Уничтожена.
Челюсти Зарубина сжаты так плотно, что на острых скулах ходуном ходят желваки. Его грудная клетка под темной футболкой тяжело и рвано вздымается. А глаза... его всегда холодные серые глаза сейчас потемнели до черноты. И в этой тьме плещется такой пожар, что меня обдает волной чистого женского ужаса пополам с чем-то таким жарким и тягучим, чему я даже не знаю названия.
Он смотрит на меня так, словно решает: убить меня прямо сейчас или сожрать живьем. И, судя по тому, как невыносимо горячо и твердо то, к чему он сам всё еще прижимает мои руки, второй вариант перевешивает с катастрофической скоростью.
Тишина на кухне становится раскаленной до предела. Кажется, если сейчас чиркнуть спичкой — взорвется весь воздух. Я стою перед ним на коленях, задыхаясь от стыда и шока, не в силах ни оторвать взгляда от его потемневших глаз, ни вырвать свои руки из его стальной хватки.
— Анна... — его голос звучит низко, глухо и хрипло, словно прорывается сквозь толщу камня, обволакивая меня опасными темными вибрациями. — Если вы сейчас же не остановитесь... я не ручаюсь за последствия.
Глава 17. За чертой
Аня
Сгорая со стыда, я судорожно пытаюсь хотя бы разжать онемевшие пальцы, вцепившиеся в полотенце, но он не даёт мне отстраниться ни на миллиметр. Чувствую сквозь ткань, как горячая жёсткость под моими ладонями становится ещё больше. В голове бьется оглушающая мысль: это эрекция. Настоящая, откровенная мужская эрекция...
Господи, да я ведь никогда в жизни не видела вживую и тем более не трогала возбужденный член!
Весь мой опыт — это абсолютный ноль, голая теория, но даже моего неведения с головой хватает, чтобы впасть в ступор от ее размеров. То, что сейчас зажато под моими руками, кажется невероятно внушительным. Эта плоть наливается каменной силой и тяжестью с каждой секундой прямо сейчас, горячо пульсируя и словно отзываясь на мою случайную близость и перепуганный взгляд.
— Решили пойти ва-банк так быстро, Анна Николаевна? Во вторую же ночь? — голос Зарубина звучит так низко и хрипло, что у меня по позвоночнику скатывается волна мурашек.
В этом голосе нет холода генерального директора. Я слышу там откровенный порок, от которого хочется зажать уши и зажмуриться.
Сразу после этого вопроса его широкие ладони внезапно прижимают мои руки вместе с полотенцем ещё плотнее к своему паху. А затем с провокационным нажимом заставляет их совершить движение. Принудительное бесстыдное поглаживание по всей длине его каменно-напряжённой плоти.
Я чувствую всё.
Сквозь тонкий мокрый хлопок его домашних брюк ощущаю каждый пульсирующий сантиметр его возбуждения. Это движение такое откровенное и властное, что у меня темнеет в глазах. Моё тело, которое я считала своей крепостью, вдруг предательски отзывается странной тягучей сладостью где-то внизу живота, и от этого становится ещё страшнее.
— Максим Эдуардович... пустите... — вырывается у меня жалкий писклявый шёпот. — Пожалуйста... я не... я просто сок хотела вытереть... — судорожно дёргаюсь, пытаясь вырвать запястья из его стальной хватки, но он держит слишком крепко. — Я не
