«Они пойдут в бар».
Зачем Раш вообще в это ввязался? Он же бабник. Ему подавай моделей, балерин, кого-то, кто знает, как завлечь мужика. А Соня… Она же простая. Искренняя…
– Пап, ты сего такой гвустный? – вырывает меня из раздумий Поля. – Животик болит?
– Нет, принцесса. Просто… мысли всякие дурацкие в голову лезут.
– А ты их пвогони! Скажи: «Кысь, мыси, кысь!» – она машет ручкой, будто отгоняет мух.
– Кыш, – повторяю я без особого энтузиазма. Не помогает.
После обеда у Поли тихий час. Я укладываю ее, читаю сказку про какого-то медведя, который искал мед, а нашел неприятности (прямо как я), и, когда у дочери выравнивается дыхание и она засыпает, выхожу из комнаты.
Тишина в квартире давит.
Я хожу из угла в угол. Подхожу к окну, смотрю во двор. Там сыро, серо и пусто.
Смотрю на часы. Четыре часа дня.
Интересно, во сколько у них свидание? Марк обычно не любит рано начинать. Значит, часов в семь? Или в восемь?
Прислушиваюсь к звукам на лестничной клетке. Тихо. Может, она передумала? Или Раш слился?
Ага, размечтался. Раш никогда не сливается, если на горизонте маячит симпатичная мордашка.
Ближе к шести вечера раздается звонок в дверь. Я вздрагиваю, роняя пульт от телевизора, который бесцельно вертел в руках.
На пороге стоит мама. Вся такая воздушная, с пакетами, пахнущая дорогими духами и выпечкой.
– Привет, сынок! – она целует меня в щеку и, разуваясь, проходит на кухню, ставя пакеты на стол. – Я тут пирожков напекла, с капустой и с мясом. Поля их любит.
– Да не надо было, мам. Сказала бы, сами заехали, забрали. Тащилась в такую даль, – бурчу я, закрывая дверь.
– Да мне не сложно. А ты чего какой-то дерганый, Вань, случилось чего? На работе проблемы? – она начинает по-хозяйски выкладывать продукты.
– Нет. Все нормально.
– Ну да, конечно. У тебя на лбу написано: «Не подходи, убью». Опять с бывшей поцапался?
– И с ней тоже.
Мама вздыхает и качает головой.
– Ох, Ваня, Ваня… Тебе бы женщину нормальную. Чтобы дома уют был, чтобы встречала тебя с улыбкой, а не с претензиями.
Я скриплю зубами. Началось. Любимая пластинка Нины Егоровны.
– Мам, давай не будем. Мне и одному неплохо.
– Одному ему неплохо… А Поле? Ей мать нужна. Пример женский перед глазами.
– У нее есть мать. В Лондоне, правда, но есть. И бабушка есть. Ты, например.
– Я – это я. А девочке нужно… – она замолкает, прислушиваясь. – Ой, это там, за стенкой, собачки лают?
– Угу.
– Сонечка, наверное, гулять собирается, – лицо матери сразу светлеет, расплываясь в улыбке. – Какая же она все-таки чудесная девочка, Ваня. Золото, а не соседка. Добрая, отзывчивая. А как она с животными ладит и детьми! Это же сколько терпения надо иметь!
– Золото, – передразниваю я. – Сплошные проблемы от твоего золота.
– Ну и что? Зато живая! Не то что твоя эта… фифа лондонская. Соня – она настоящая, Ваня. И Полечка ее так любит. Ты бы присмотрелся к ней, сынок.
– Мам! – рявкаю я так, что мама вздрагивает и чуть не роняет пирожок. – Хватит. Соня – соседка. Точка. И вообще, у нее… свидание сегодня.
Последние слова даются мне с трудом, будто я выплевываю камни.
– Свидание? – мама удивленно вскидывает брови. – Да ты что? С кем?
– С моим другом. Марком.
– Ой… – мама разочарованно опускает плечи. – С тем самым?
– С ним самым.
– Жалко, – вздыхает она искренне. – Не пара он ей. Мальчик он, конечно, хороший, но Сонечке нужен мужчина надежный, серьезный. Как ты.
Я чувствую, как у меня начинает дергаться глаз.
– Мама, прекрати меня сватать. Я не надежный и не серьезный. Я злой и нервный.
– Дурак ты, Ваня. Уведут девчонку, локти потом кусать будешь.
Мама, если бы только знала, как ты сейчас права…
В этот момент из детской выходит Поля, таща за собой своего плюшевого зайца.
– Бабуля! – пищит она, бросаясь к матери.
Слава богу. Переключение внимания.
Мама тут же начинает ворковать над внучкой, накладывать пирожки, наливать молоко. Я стою у окна, скрестив руки на груди, и смотрю в темноту двора. Но все мое внимание сосредоточено не на улице, и даже не на разговоре своих женщин.
Я слушаю.
Превратился в один большой локатор, настроенный на соседнюю дверь. Раздается щелчок замка. Радостный лай собак…
Она собирается.
Внутри все тут же закипает, поднимается горячая волна.
Соня сейчас уйдет. Сядет в такси (или Раш за ней заедет?), поедет в этот чертов бар, будет пить вино, хорошо проводить время… А потом? Марк повезет ее к себе?
Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
Нет. Не бывать этому.
– Ваня, ты будешь чай? – голос мамы доносится словно сквозь вату.
– Нет.
– Ну съешь хоть пирожок…
За стеной хлопает дверь.
В мозгу что-то перемыкает. Логика, здравый смысл, выдержка – все это летит к чертям собачьим. Остается только голая, звериная ревность и паника.
Я резко разворачиваюсь и, чуть не сбив стул, рву когти в прихожую.
– Ваня? Ты куда? – несется мне в спину испуганный возглас матери.
– Мусор вынести! – рявкаю я первое, что приходит в голову, объяснять матери, что со мной сейчас творится, нет времени.
– Обувь хоть надень! Куда ж ты босиком?
Хватаю ключи, распахиваю дверь и вылетаю на лестничную площадку.
Как раз вовремя.
Соня стоит у лифта. Спиной ко мне.
На ней джинсы – те самые, которые обтягивают ее задницу так, что грех не посмотреть, короткая кожаная куртка и ботинки на грубой подошве. Волосы распущены, лежат на плечах мягкими завитками.
Рядом с ней переминаются с лапы на лапу Мася и Дик.
Услышав грохот, она оборачивается. Видит меня – в домашних штанах, футболке, босиком и с перекошенным лицом – и ее глаза расширяются.
– Ты… – выдыхает она. – Ты чего выскочил?
Я делаю три широких шага, сокращая дистанцию. Собаки, почуяв мое настроение, напрягаются, но не лают, только тихо ворчат.
– Никуда ты не пойдешь, – заявляю я безапелляционно. Голос хриплый, чужой.
Соня моргает. Потом ее брови ползут вверх, а на лице появляется выражение крайнего недоумения, смешанного с раздражением.
– Чего?
– Я сказал: ты никуда не пойдешь!
