себя все то, что я стремлюсь показать через наш контакт, руки Евсея становятся нежными и начинают гладить меня, успокаивая, приручая. Даже его губы как будто расслабляются, давая пример, ведя меня за собой. И вот я уже тянусь к ним не для того, чтобы ужалить, а чтобы получить свою порцию головокружительной ласки. Утонуть в ней, раствориться, забыться.
Пальцы сами цепляют ворот мужской футболки и ныряют внутрь, воруя тепло, чуть царапая горячую кожу ноготками. Мое дыхание теряется, его уже не отделить от дыхания Зарецкого. И мне так хорошо, спокойно и правильно, что я готова остаться в этом миге навсегда. И даже чувствую острые уколы разочарования, когда Евсей отстраняется и заглядывает мне прямо в глаза.
— Твой каждый скандал я буду пресекать самым действенным и приятным способом, Тихоня, — большие пальцы его рук гладят мои щеки, заключенные в широкие теплые ладони. — Так что следующий сочту за приглашение.
Я прикрываю глаза, не в силах выносить его такой откровенной близости, когда вдруг слышу заботливое:
— Полегчало?
27. Дарья
А полегчало ли мне? В глобальном смысле — нет, конечно же, но вот в моменте — определенно. Странная кипучая смесь внутри как будто успокоилась, перестала шипеть и толкать меня на необдуманные поступки.
— Мне страшно, — признаюсь шепотом, и эту фразу можно понять, как угодно. То ли встреча с бабушкой пугает, то ли внезапная и незапланированная беременность, то ли будущее в целом.
— Мы справимся, Даш, — обещает Евсей, и мне даже кажется, что я вижу в глубине его глаз что-то человеческое. Эмоцию, не расчет. Тем временем одна ладонь Зарецкого перемещается на мой живот и гладит его ласково, трепетно, как самую настоящую и хрупкую драгоценность.
Судорожно выдыхаю и киваю. После всего довериться миллиардеру страшно, все во мне буквально сопротивляется этому, сигнализируя об исходящей опасности и моей дурости. Но я снова прикрываю глаза и позволяю Евсею продолжать нехитрую ласку. Тело расслабляется, меня начинает клонить в сон и в то же время дико хочется что-нибудь съесть. Словно я три дня уже ничего не ела, хотя после завтрака времени прошло всего ничего.
— Кушать хочется, — пищу несчастно и виновато, пока Зарецкий в тишине салона сосредоточенно «общается» с моим животом.
За эти дни я уже так привыкла, что именно Евсей заботится о моем питании, что это стало восприниматься как должное. Он тут же реагирует:
— Что-нибудь особенное или магазин на заправке сойдет? — щурится, но взгляд серьезный. Видно, что над такими вещами Евсей не шутит. — Потому что посреди загородной трассы я вряд ли найду для тебя приличный супермаркет или ресторан.
— Подберем что-нибудь на заправке, — послушно киваю. Зарецкий все еще слишком близко ко мне, трогает, смотрит изучающе и не спешит отпускать. — Ну так едем? — тороплю его, начиная ощущать запоздалое смущение.
Ведь мы с ним только что целовались как сумасшедшие! Как будто между нами что-то большее, чем одна нечаянная близость и ее закономерное последствие. Чувствую, как румянец покрывает мои щеки и мысленно издаю стон. Дикость какая-то! Я, блин, беременна, а смущаюсь, как школьница. Это вообще нормально?
Машина плавно трогается, и я сосредоточенно пялюсь в окно. Кусаю губы. Что говорить Зарецкому, и как вообще с ним общаться, не знаю. Ну хоть внутри уже ничего не кипит, заставляя творить глупости.
Заправка обнаруживается неподалеку. Ведомая ее яркими призывными огнями и рекламой, я выпрыгиваю из автомобиля, не дожидаясь Евсея. При виде кафе внутри рот наполняется слюной. На витрине разложены всевозможные булочки, десерты, на специальном гриле жарятся колбаски для хот-догов.
— Я буду хот-дог! — разворачиваюсь с горящими глазами к Зарецкому, стоящему за моей спиной — тепло от его присутствия ощущается слишком отчетливо. Желудок требовательно урчит.
Миллиардер едва заметно морщится, бросает взгляд в сторону полезных йогуртиков. А я понимаю, что от его здоровой еды скоро на стену полезу.
— Может, что-то другое, Даша? — делает попытку он.
— Нет! — поджимаю губы, мотаю головой.
— Не думаю, что ТАКАЯ пища будет полезна для тебя и ребенка, — увещевает миллиардер.
На глаза наворачиваются слезы. Смотрю на Евсея, а внутри все начинает печь от обиды. Я же не пива какого-нибудь у него попросила. Подумаешь, один-единственный хот-дог. Острый, горячий, сытный, с сосиской, исходящей жирком…
— Ну Евсе-е-ей, — тяну жалобно. Смотрю несчастно и умоляюще. Хлюпаю носиком. — Мой организм очень-очень-очень хочет ТАКУЮ пищу. Пожа-а-алуйста.
Зарецкий играет желваками. Хмурится какое-то время. И наконец сдается.
— Дарья, — качает осуждающе головой, но все-таки идет к кассе. Следую за ним едва ли не в припрыжку. — Один хот-дог, пожалуйста, — заказывает, пересиливая самого себя, миллиардер.
— Два, пожалуйста, — тут же вставляю я. Хватаюсь за плечо Евсея, поднимаюсь на носочки и шепчу ему на ухо с доверительной интонацией: — Я не смогу есть одна.
Девушка за кассой смотрит на Зарецкого, ждет подтверждения, и тот не разочаровывает, кивает согласно.
— Тогда еще американо, — бросает девушке. Поворачивается ко мне: — А ты что будешь?
— Облепиховый морс.
Вредная еда приятной тяжестью оседает в желудке, щекочет рецепторы языка яркими вкусами, хрустит на зубах какой-то зажаренной крошкой. В салоне играет ненавязчивая музыка, за окнами проносится лес. Я расслабленно сижу на пассажирском сиденье и наслаждаюсь едой и поездкой в целом.
— Ну скажи, что вкусно, — тыкаю Зарецкого в бок. Хот-дог он сжевал гораздо быстрее меня, и теперь я требую подтверждения своей правоты. Миллиардер, сделавшийся в моих глазах чуточку более человечным, закатывает глаза.
— Обожаю травиться бурдой из забегаловок, — хмыкает он. Но я-то точно знаю, что ему понравилось не меньше, чем мне, и довольно умолкаю.
Уютная тишина, разбавляемая шумом асфальта и радиостанции, висит между нами какое-то время. Глаза сыто прикрываются, нападает сонливость, а я понимаю, что готова вот так просто ехать сколько угодно. И пусть бы дорога никогда не заканчивалась… К сожалению, очень скоро Зарецкий заруливает на территорию лучшего реабилитационного центра в наших краях. Охранник поднимает шлагбаум, и мы неспешно подъезжаем к парковке перед высоким современным зданием.
Ощущение внутренней тишины и уюта смывает тревогой. С одной стороны я очень соскучилась по бабуле и хочу ее видеть, с другой — страшусь предстать на ее суд. Каков будет вердикт самого близкого человека?
28. Дарья
Стою по правую руку от Зарецкого
