и переминаюсь с ноги на ногу под слишком проницательным взглядом бабули. Понятное дело, в сказочку о добром благотворителе она больше не поверит, да и врать уже нет смысла. Ну Евсей, «облаготворил», так «облаготворил»…
— Поехали? — тяну губы в безмятежной улыбке и чувствую, что не получается. Бабушка всегда меня на раз-два считывала.
Только вот одного понять не могу: ей наш «роман» с Зарецким не нравится или не поверила в подправленную версию нашей истории? Мы хоть в подробности сильно и не вдавались, сообщили о случайной беременности и желании сделать все «как надо», то есть съехаться, чтобы попробовать наладить отношения и пожить семьей. Говорил в основном Евсей — у него лучше язык подвешен, да и опыт в переговорах, но я тоже вставила свои три копейки про то, как он понравился мне с первого взгляда.
— Молодые должны жить отдельно, — наконец изрекает ба. А я чувствую, как стекает вниз капля пота у меня между лопаток. Напряжение такое, будто я самый важный экзамен в жизни сдаю. — Поэтому я домой поеду…
— Ну, ба, — вскидываюсь я расстроенно.
Вообще не представляю, как она после такой сложной операции одна со всем справляться будет? Кто ей в магазин ходить будет или мусор выносить? Это здесь, в реабилитационном центре, ни готовить, ни прибираться не нужно было. Я потому и не ездила почти бабулю навещать — дорога в область слишком дальняя, да и она сама запретила, заботясь о том, чтобы я не уставала лишний раз, а готовилась к защите диплома. Знала бы она…
— Не спорь, Дарья! — строго осекает бабуля. Внутренний стержень в ней не сломала даже болезнь. И я, насколько сейчас переживаю за нее, настолько же горжусь и восхищаюсь. — Вам привыкать друг к другу нужно, притираться, зачем вам старуха в квартире?
— Бабуля, у Евсея такая огромная квартира, что мы даже и не заметим друг друга, — увещеваю я. — Он только рад будет, если ты переедешь, — толкаю Зарецкого в бок, и тот с готовностью подтверждает:
— Валентина Игнатовна, — я слышу в его голосе непривычное уху почтение, и начинаю думать, что у меня на фоне стресса начались слуховые галлюцинации. На моей памяти миллиардер еще ни с кем так уважительно не говорил. — У нас дома все уже готово для вашего проживания. Я буду рад видеть вас в гостях, тем более Дарье, — гад пользуется моментом и прижимает меня теснее к себе, — так будет спокойнее. Ей ведь нельзя сейчас нервничать.
— Спасибо за приглашение, Евсей, — кивает бабуля. — Мне очень приятна твоя забота и о моей внучке, и обо мне, но я свое слово сказала. Дома и стены лечат, а вам приживалка в моем лице ни к чему.
Я умолкаю. Знаю прекрасно, что пытаться переспорить бабушку — заранее гиблое дело. Расстраиваюсь конечно, но в то же время подспудно радуюсь, что не придется каждый день играть влюбленную пару и чувствовать себя под прицелом.
— Надеюсь, против сиделки вы не будете? — уточняет Зарецкий, видимо тоже распознавший в лице моей бабули крепкий орешек.
— Помощь с радостью приму.
Мы пьем чай в нашей маленькой кухоньке. Я вяло ковыряю купленный по пути торт, бабушка пьет заваренный кипятком чернослив и курагу, а Евсей просто выглядит чем-то чужеродным в незатейливой, далекой от моды обстановке. Хотя, надо отдать должное, Зарецкий старается. Исправно хлебает из самой большой кружки в доме и даже два куска торта с аппетитом уплел.
Нина Викторовна, нанятая сиделка, уже проинструктирована, одобрена бабулей и сидит в гостиной в ожидании пациентки. И это еще одна деталь, за которую я почти до слез (так легко выступающих сейчас!) благодарна боссу. Ведь он не взял первую попавшуюся, я знаю — видела, как выбирал, а умудрился подобрать именно ту, что пришлась по душе моей бабушке. Наверное, это многого стоит. И если бы не обстоятельства, связавшие нас, я бы смотрела на Евсея совсем другими глазами.
«Если бы не обстоятельства, он бы на такую, как ты, вообще не взглянул» — тут же подсказывает внутренний голос, и я бросаю эту мысль. Не хочу ее думать!
Я вижу, как ба начинает устало прикрывать веки, откидывается немного на спинку кухонного диванчика, и даю Зарецкому знак, что нам пора. Уходить из родного, такого привычного дома совсем не хочется. Но я должна миллиардеру за лечение бабушки, и беременность никак этот долг не списывает, а, к сожалению, даже усугубляет. И как бы ни пугала меня новая роскошная жизнь, отказаться от нее сейчас мне никто не позволит. Да и ребенок имеет право не только на маму, но и на папу, каким бы черствым и расчетливым тот не был.
Это потом, когда все успокоится и придет на круги своя, можно уже будет решать, в каких отношениях оставаться с Зарецким и как воспитывать ребенка. А пока что выбора особого нет. Сама на это подписалась.
«Зато бабушка идет на поправку!» — говорю мысленно сама себе, и становится легче.
— Прости, ба, — шепчу на прощание, обнимая бабулю и извиняясь за все скопом. Точно знаю: она поймет.
— Все хорошо будет, — ее руки слабо прижимают меня к мягкому сухому телу, и такой родной и знакомый запах обволакивает, что хочется снова расплакаться. — Не руби сгоряча, дочка, дай вам шанс. Но и через себя не переступай, не ломай себя, — дает на прощание совет бабушка.
А потом обнимает также Евсея и называет «сынок». Что она шепчет ему, я не слышу. Очень скоро огромная и баснословно дорогая машина увозит меня из привычной в новую жизнь, и я не знаю, смогу ли в нее вписаться.
29. Евсей
Находиться рядом с Дарьей невыносимо. И в то же время сладко. Удивительно непривычные ощущения, которые рвут на части. Хочется съесть Тихоню. Немедленно сделать своей. Но я прекрасно понимаю, что в ту же секунду отхвачу. Так что приходится держать себя в руках и приручать девочку постепенно. Беременную от меня девочку!
До сих пор от одной мысли об этом крышу сносит. Мне кажется, Дашка еще привлекательнее стала. Женственнее, нежнее. Смягчились черты лица. Наивные глазища сделались еще больше и беззащитнее, а губы — пухлее, ярче, призывнее. Грудь точно налилась, делая узкую талию совсем тонкой. Так бы и сожрал, с потрохами. А приходится ловить моменты,
