сейчас тут, в этой грязной квартире, с женщиной, которая мне нравится так, что аж зубы сводит.
Никогда позднее он не был со мной так откровенен, осторожен, терпелив и по-своему нежен. Встал, будто пружина распрямилась, подошел и опустился передо мной на колени и все равно был выше меня. Заглянул в глаза, взял мои руки в свои. Он и сам чувствовал неловкость.
– Хочу, чтобы ты была моей, – выдохнул, – чтобы ты ни о ком не думала, только обо мне. Я решу все проблемы. Мне нужна только ты. Я хочу тебя. Хочу твоего тепла, ласки, внимания. Хочу, чтобы ты увидела во мне не только дурацкого защитника, но и… человека, что ли. Я, хочу тебя всю, но еще больше хочу, чтобы ты сама добровольно пришла ко мне.
– Так в чем же дело, – трусливо говорю я, кивая на стол с фуршетом. – Ведро водки, и нет проблем.
На минуту он отпустил меня, улыбнулся, но глаза его не подобрели.
– Нет, это не то. Только тело. Оно у меня уже есть. Я хочу все остальное тоже. Твою душу, твои мысли, твои чувства. Может, не сейчас, чуть позже. Но я возьму все. Не люблю, когда кусками.
Я сидела, затаив дыхание. Он сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться. Заставил себя отступить. Смотрел на меня, боролся с собой.
– Ладно, – сказал он хрипло. – Прости. Я… погорячился. Сам себе опять все испортил. Как обычно.
Он смотрел на меня и на пару минут стал таким, каким мог бы быть. Каким я хотела бы его видеть. Если бы воспитывался в другой семье. Вырос в другом обществе. Или родился в другом краю. Видеть в нем того другого человека невыносимо. Начинаешь задавать себе ненужные вопросы. Думать о том, как все могло бы быть. И как можно все исправить. Никак. Кажется, это называется мечтами.
А тогда я сказала правду, что, черт возьми, чувствовала. Что я тоже страдаю, и мне также хочется любви, просто не умею все это нормально выразить. И да, я подлая душонка, не сказала ему только одного, что любви хочу не с ним. Много позже он и так все понял. Сам.
А тогда он был так рад, все закружилось-понеслось, и вот у нас даже осталось время поболтать на философские темы. Он сидел, в полутьме сверкая глазами на темном лице, как сиамский кот. Упрямо доказывал свое:
– Люди не меняются.
– Но мы всегда разные. Я совсем не такая, какой была еще год назад. И, если бы меня встретили те, кто хорошо знал по институту, не узнали бы. Все вокруг происходит слишком быстро, приходится подстраиваться, меняться.
Он улыбался, непрестижное золото тускло блестело во рту.
– Это все ерунда. Когда я освободился, смотрю, YouTube, а я не знаю, что это такое. Потом «Одноклассники» появились, потом «ВК». Ранее такого не было. Теперь есть. Сейчас я уже в курсе, но я не изменился. И ты не меняешься. И никто не меняется. Пока жизнь идет ровно, без сюрпризов, каждый в своей маске, всем все нравится. Все друг другу в рот смотрят. Но, как только станет хоть немного припекать, все. Начинается цирк. Маски долой! И как же тогда все удивляются, а что случилось?! А ничего не случилось. Жизнь, она такая, Том, проверять любит. Расслабляться нельзя. И не верь никому.
– А тебе.
– И мне! Да, я не ангел во плоти. И, может, мне больше других верить не стоит.
Он тянет ко мне руку. Больше всего на свете мне хочется отпрянуть. Но покорность – главная добродетель. И да, несколько лет он был моей каменной стеной, даже когда мы окончательно расстались. Все по-честному. Мне даже нечего ему предъявить. Все условия с его стороны были выполнены. Я тоже сделала все, что смогла. Надо просто пережить то, что не в силах изменить.
Однако вернемся к сегодняшнему веселью. Возвращается капитан. Неодобрительно смотрит на Натку, с отвращением на похрапывающую Квасю. С тихим стоном реагирует на мой почти пустой бокал.
– У тебя проблемы с алкоголем.
– У меня проблемы с жизнью.
Он бледнеет и чуть слышно говорит:
– Я знаю. Поехали.
Расталкиваем Квасю, отцепляем Натку от пылкого юного воздыхателя. Домой.
Квасины каблуки смотрят в разные стороны. Она пыхтит и старается идти ровно. Натка слабеет и просто повисает на капитане. Мне хочется завыть, или зареветь, или сделать что-нибудь очень сумасшедшее. Но сегодня не мой день. Девчонки засыпают на заднем сидении. Лицо капитана кажется вытесанным из мрамора. Он не смотрит на меня и молчит. Но это к лучшему.
Первой доставляем Квасю. Но разбудить ее практически невозможно. Натка просыпается и начинает нам помогать. Внезапно Квася вскакивает, обводит нас ошалевшим взором. Ее взгляд останавливается на капитане. В затуманенном алкоголем мозге рождаются дикие образы. Квася кидается на капитана молча и остервенело. Острые коготки оставляют параллельные царапины на чисто выбритой щеке. В короткие волосы вцепляются смуглые пальцы. Тут уже не до шуток. Надо спасать растерявшегося капитана, которого, наверное, никогда не били женщины. Натка повисает на капитанской шее, стараясь не позволить ему совершить плохой поступок. Я волоку упирающуюся и страшно ругающуюся Квасю по темной лестнице, забыв о лифте. Наконец мы у заветной двери. Отнимаю у нее ключ. Встряхиваю и пытаюсь внушить план действий:
– На цыпочках заходишь, Кваса не трогаешь и потихоньку ложишься спать в зале. Поняла?
Она вполне разумно кивает. Я осторожно открываю дверь, аккуратно запихиваю ставшую смирной Квасю внутрь, закрываю и прислушиваюсь. Тишина. Ну и очень хорошо. Хоть что-то прошло, как положено. Когда я прохожу один лестничный пролет, слышится страшный грохот и жуткие вопли. Взлетаю обратно. Дверь открыта.
Кто же мог предположить, что Квас в этот вечер решит начать клеить обои в коридоре? Ведро с клеем стояло на пороге в зал. Я застаю уже конечную сцену. Обойным клеем залито все. Квася пытается встать, но это совершенно невозможно, учитывая скользящие свойства данной жидкости и степень ее опьянения. Великолепная шуба во время бесплодных попыток подняться насквозь пропиталась. Квася матерится, стоя на четвереньках. Над всем этим Содомом, сложив гордо руки на груди, стоит Квас. С презрительным выражением лица. Наконец Квасе удается доползти до ванны. Она встает там на шатающихся ногах и жалобно спрашивает:
– Томка, как ты думаешь? Если я шубу вымою водой и щеткой, она не облезет?
– В стиральную машину запихай, – величественно говорит Квас
