какого лешего Ника потащила его на балкон второго этажа⁈
Чем плоха для приема гостей гостиная первого этажа?
«Может, он курит, и она вышла с ним?» выдвигаю предположение, которое объяснит странную ситуацию. Но нет, не объясняет — балкон есть и внизу.
Мозг проснулся от спячки, в которую впал, и настаивает на самой очевидной версии происходящего, но я пока верить в нее отказываюсь.
Нет. Доминика не могла… У нас скоро свадьба. У нас сын.
И, словно в ответ моим мыслям, мужик по-хозяйски притягивает ее к себе за талию и целует. Далеко не по-братски…
Мне бы отвернуться, чтобы не смотреть на их страстные объятия, но глаза будто притянуло магнитом и не отпускает. Не могу пошевелиться и даже повернуть голову.
Таращусь на них осоловелым взглядом, запоминая каждое движение, каждую деталь.
И только когда он отлипает от нее, я, испытав отвращение, отворачиваюсь. Насмотрелся. Сажусь обратно в машину, тупо таращусь на пространство перед собой. Не понимаю, что мне с этим делать. Пойти к ним и разнести все к херам или сделать вид, что я ничего не видел?
А для чего? Ради бизнеса?
Ради умножения прибыли, закрыв глаза, жениться на похотливой сучке, которая не способна даже дотерпеть до свадьбы, прежде чем наставить мне рога⁈
Паршивая перспектива… Не. Нахер. Терпилой я никогда не был и не буду. Эта роль не по мне.
Но и закатывать скандал, сцепляться с этим мужиком желания нет тоже.
Что я ему предъявлю? Что он спит с моей женщиной? Так и я не интересовался, есть ли у нее кто-то, когда замутил с ней в первый раз.
Нет у меня претензий к этому мужику.
Как нет их и к Доминике.
Есть только опустошение. И странный холодный вакуум расползается в груди и животе.
Холод генерируют мысли о том, что это чертов бумеранг.
Я предал свою жену, свою семью, бросил дочку, связавшись с Доминикой, клюнув на ее европейскую раскованность и игривость, на откровенный флирт и… на всю эту соблазнительную мишуру, по итогу оказавшуюся дешевкой.
За раскрепощенностью скрывалось банальное распутство, за игривостью — шлюшья душонка.
Быстро же прошла ее неземная любовь. Если она, вообще, когда-нибудь была…
Если все ее сладкие речи не были разводом, чисто ради того, чтобы заполучить мою фирму…
Отмерев, выхожу из тачки и хлопаю дверью. Иду к крыльцу, не прячась.
Опускаю ручку на двери, она поддается — надо же, даже закрыться не потрудились. Хмыкаю.
Широкими шагами пересекаю холл, устремляясь к лестнице на второй этаж, но останавливаюсь, увидев Доминику внизу. Она идет мне навстречу из кухни, с бутылкой йогурта в руке.
И улыбается как ни в чем не бывало. Завидная выдержка…
— Привет, — говорит она, глядя на меня своими яркими глазами. — Ты рано сегодня.
Ловлю себя на том, что ее голос меня раздражает.
— Да, — отвечаю, сохраняя невозмутимый вид и пытаясь понять, где же любовничек — уж очень она спокойна. — Закончили раньше. А Мартин где?
— Только что проснулся, вот йогурт захотел, — она показывает мне бутылочку. — Отнесешь? Я пока распоряжусь насчет ужина.
— Нет, — преодолевая брезгливость, ловлю ее за руку. — Пойдем вместе.
— Ну идем, — пожимает плечами, и мы вместе поднимаемся на второй этаж.
Поднявшись, веду ее в гостиную, где балкон, но она останавливается на входе.
— Антон, ты куда? Мартин в своей комнате, — смотрит удивленно.
Вымучиваю улыбку:
— Задумался.
Взглядом сканирую пространство — ни в комнате, ни на балконе никого. Через панорамные окна он хорошо просматривается, и спрятаться там негде. Похоже, уже ушел ее гость, отсюда и спокойствие.
Я позволяю ей увести себя к детской, где он играет в собранную на ковре железную дорогу — мой сын обожает поезда.
«А мой ли Мартин сын?..» пронзает меня чудовищная догадка.
Увидев нас, он радостно бежит ко мне с криком:
— Папа! — и запрыгивает на руки, как делает всегда.
Я на автомате ловлю его, но тут же ставлю обратно на пол. Ужасная мысль, что не только любовь Доминики была притворством, но и мое отцовство — не более, чем уловка привязать меня к себе покрепче, не отпускает, долбит кувалдой куда-то в затылок. Я никогда не сомневался в том, что он — мой, но теперь всё здесь кажется ложью.
Вспоминаются навязчивые причитания ее отца с матерью, что мальчик — просто моя копия. Слишком часто они это повторяли, и теперь понятно почему… Это не семейка, это ОПГ.
Треплю его по голове одеревеневшей рукой:
— Привет, — выдавливаю из себя.
Мать протягивает ему йогурт, и он сует его в руки мне, чтобы открыл. Это почти ритуал.
Но сейчас он дается мне с трудом. Голова кружится, комната кажется чужой, все в ней фальшивым, а я чувствую тошноту. А вместе с ней злость, гнев, ненависть и отчаяние одновременно.
— Папа, отклой! — требует Мартин, не понимая, чего я завис.
Я послушно откручиваю крышку, осознавая, что больше оставаться тут не могу. Сердце хреначит в груди как сумасшедшее, меня рвет от эмоций, которым нужен выход, но делать это при ребенке — даже если он не мой — неправильно. Он не виноват, что его мать — шлюха.
Но и с Доминикой выяснять отношения я не готов. Боюсь, если начну, заведусь и прибью суку.
— Знаешь, я вспомнил, что мне нужно вернуться в офис. Надо подписать документы для таможни.
Она удивлённо поднимает брови.
— Обязательно сейчас?
— Да, иначе можем нарваться на карантин. Я быстро, — не выдерживаю её взгляда, отворачиваюсь и быстро иду к лестнице.
Сбегаю по ней вниз и толкаю дверь на улицу.
Глубокий вдох — оказывается, там я даже дышал дозированно.
Сажусь обратно в тачку, но понятия не имею, куда мне ехать.
Здесь у меня ничего своего нет. И дома нет.
И в России уже тоже ничего. Всё было, но я всё потерял, совершил ошибку, которую уже не исправить.
«Ты сам все просрал, Воронцов».
Глава 27
Не отпустил
Отъехав от дома, я бесцельно катаюсь по улицам, пока не прибиваюсь к какому-то бару — пивнушке, как и большинство забегаловок здесь.
Пью сначала за стойкой в одиночестве, закидывая в себя шоты один за другим, запивая местным нефильтрованным, потом неожиданно для себя вливаюсь в чью-то компанию и набухиваюсь уже вместе с ними. Качественнее. Так качественно, что следующие несколько дней помню плохо. Точнее, совсем не помню. Они начисто стерлись из памяти.
И я не помню, сколько их было — дней.
Я даже не знаю, какой день сегодня и
