я.
– Часть в ярости, часть её защищает. Бардак полный.
Кира покачала головой и прижалась ко мне плечом. Я обнял её одной рукой, чувствуя, как в груди снова что-то тянет – то ли остатки усталости, то ли нехватка кислорода, то ли предчувствие того, что последствия всей этой истории ещё впереди. Хорошо, что не для нас. Нам же было просто по-человечески хорошо. Хорошо, что правда вскрылась, заставляя заткнуться злые рты. Ведь что не говори, как не отстраняйся, тебя все равно догоняет чужая ненависть. Так или иначе. Оправданно, или нет.
– Дурдом, – прошептала Кира.
– Точно, – я потерся о ее щеку носом. Кожа Киры пахла чаем, пылью Балтор и… Домом.
Она спросила:
– Мы вообще когда-нибудь вернемся в нормальную жизнь?
Я усмехнулся:
– А мы там были?
Кира весело засмеялась.
– Нет. Но что-то подсказывает, у нас есть все шансы ее построить.
Я тоже улыбнулся и погладил её плечо. В пуховке это скорее выглядело как попытка разгладить надувной матрас, но она не отстранилась.
– Странное чувство, – пробормотала Кира, глядя куда-то мимо лагеря, где ледник, словно зверь, медленно дышал в вечернем свете. – Я думала, что нам придется еще побороться за свою правду, а оно вон как все получилось.
– А я знал, что Янис в конечном счете решит сказать правду. Он хороший парень.
– Да я же не спорю! Просто… У него тяжелая ситуация, и совершенно не до того.
– Как видишь, ты ошибалась, – резюмировал я.
Разговор постепенно сходил на нет, а лагерь тем временем жил дальше: кто-то чистил горелку, кто-то ругался на спутниковую связь, шерпы стучали кастрюлями в кухонной палатке. Пахло супом, горячей водой и льдом, который таял под солнцем.
Вечером лагерь снова ожил: новички принесли свежие слухи, кто-то включил портативную колонку, заиграла странная смесь из пакистанского попа и старого рока. Мы с Кирой сидели у входа в палатку, завернувшись в спальники, и просто смотрели, как солнце ложилось за зубцы Чоголисы и К2. Остальные во всю готовились к пудже. Мы приняли участие в официальной, так сказать, части, но на тусовку оставаться не стали – Кира так широко зевала, что, клянусь, я услышал, как хрустнула ее челюсть.
– Кто-то хочет спать, – бросил я.
– Нет! Ну, то есть совсем чуть-чуть...
– Ага. Понял. Пойдем уже, пока ты не уснула сидя.
Мы полезли в палатку, и она, устроившись рядом, знакомо ткнулась лбом мне в плечо. Я погладил ее по лопаткам, в который раз отмечая, что эта женщина делает со мной что-то неправильное: я начинаю думать не о вершинах, а о том, как бы не растерять вот такие минуты. Как бы и их приумножить. Может, так оно и бывает, если любишь? Может, я просто никого до нее не любил – вот и не знал?
Прежде чем лечь спать, я достал спутниковый телефон. Сигнал был слабый, но был. Этого хватало.
– Ты кому пишешь? – тихо спросила Кира, не открывая глаз.
– Мировой общественности, – хмыкнул я. – Раз уж вокруг нас подняли такой шум, почему бы не подкинуть им материала?
– Миша…
Но в её голосе не было недовольства. Скорее – любопытство.
Я открыл галерею. Там были кадры со склонов, вершины, селфи с Кирой, ролик для спонсоров. Выбрал одно фото: мы с ней стоим на вершине Гашербрума 2, слегка перекошенные от ветра, красные, уставшие, но такие живые!
Подписал: «Мы это сделали. Всем врагам назло».
Добавил: «А тем, кто верил – спасибо. Мы идём дальше».
Нажал «отправить».
Сообщение долго думало, но все-таки, когда я уж было решил, что ничего не получится, ушло в большой мир.
Кира открыла глаза, посмотрела на меня долгим внимательным взглядом.
– Ты знаешь… – сказала она мягко. – Иногда мне кажется, что ты больше живёшь в горах, чем в реальности.
Я усмехнулся.
– А вот и нет.
– Нет?
– Что ты! С тобой я забываю обо всем на свете. А значит, что?
– Что?
– Моя реальность – это ты… – я коснулся её пальцев – …а где? В горах, или у подножья – это уже дело третье.
– Вот умеешь же, когда хочешь! – восхитилась Кира. Потом тихо рассмеялась и закрыла глаза.
– Умею что?
– Говорить красиво. Так, что душа разворачивается в груди.
– Говорить красиво… – повторил я вполголоса. – Махова, да если бы ты знала, сколько лет мне казалось, что в этом смысле мне уже нечего сказать.
Она тихо улыбнулась, не открывая глаз, и подвинулась ближе, как будто ей было мало воздуха у моего плеча. Странно… Я лезу в горы ради ощущения жизни, ради движения вверх, ради победы над самим собой. Она лезет ради смысла, поиска какого-то своего непонятного «почему». Но когда мы лежим вдвоём в маленькой палатке, слушая, как трещит ледник у подножья лагеря, и чувствуя, что никто из нас сейчас не один, именно это кажется самым важным.
Я отложил телефон, погасил фонарик и уже собирался укутать нас обоих спальником. Кира быстро задремала. Я закрыл глаза, и в ту же секунду ледник под лагерем тихо, почти незаметно вздохнул – звук еле слышный, но такой, что я тут же настороженно замер. Почему-то казалось, что гора хотела нам что-то сказать. Кира не услышала, потому что спала. А я, не в силах расшифровать сигнал, еще долго лежал, прислушиваясь к ночи и к собственному сердцу, которое билось чуть быстрее обычного.
Утро пришло резко – как будто кто-то сорвал покрывало с палатки. Свет хлынул сквозь тонкую ткань, и я понял, что задремал лишь под конец ночи. Голова была ясной, тело – удивительно податливым.
Кира всё ещё спала, поджав под себя руки, будто боялась потерять тепло. Отёк век почти сошёл, кожа вокруг глаз больше не была такой тёмной. Значит, восстановилась. Это главное.
Я выскользнул наружу. Лагерь жил уже полным ходом: шерпы перетаскивали ящики, кто-то запускал спутниковый модуль. Над кастрюлей с супом поднимался пар. Воздух был сухой, свежий, и уже чувствовалось приближение жары – дневное солнце здесь выжигало ледник до яркого металлического блеска.
Первым делом я полез проверить прогноз. Ну и что, что я проверял его ночью и перед рассветом. Никогда не помещает сделать это еще раз. Рядом со мной тем же занималась одна из гидов. Мы обменялись соображениями насчет окна и перекинулись парой
