нервировать.
– И всё? – спросила я, чувствуя, как мои аргументы рассыпаются в пыль.
– И всё, – подтвердил Горский. – Я пошёл провериться, чтобы спокойно идти дальше и ни о чем не переживать.
Я сглотнула. Боже мой! Я такая дура…
– Почему ты мне не сказал?
– Потому что ты бы из этого раздула проблему, – повторил он спокойно. – Которой не было. Сатурация не стоила того, чтобы тебя тревожить. Я хотел, чтобы ты как следует отдохнула.
Между нами обрушилось вязкое, тяжёлое, как снежный пласт, молчание.
– Я идиотка, да? – спросила тихо.
– Еще какая, – улыбнулся Горский.
Мне захотелось уткнуться носом в снег. Стало стыдно. И неловко. И страшно. Что он подумает, что я – ревнивица, и на том основании все закончится, толком не начавшись. В конце концов, у меня свои триггеры, а у него свои. Предательство повлияло на мою способность доверять людям. Горский же обжегся о недоверие.
– Извини, – выдохнула я.
– Принято. Но на будущее давай договоримся, – добавил он, протягивая мне руку. – В следующий раз, когда у тебя появятся ко мне какие-то вопросы, ты прямо спросишь о том, что тебя волнует, а не будешь делать такое лицо, будто я только что у тебя на глазах утопил котенка.
– Неужели я так смотрела? – с вялой улыбкой спросила я.
– Именно, – усмехнулся он. – И вообще, надеюсь, это просто нехватка кислорода.
Я фыркнула и привычно взялась за его протянутую руку. Горский без проблем помог мне подняться. С ним я чувствовала себя почти невесомой.
Воздух резал лёгкие, когда мы стали взбираться выше. В голове прояснилось. Я почувствовала, как волна облегчения прокатывается по спине, согревая получше термобелья.
Ревность отползла в тень. Осталась только привычная сосредоточенность: шаг, вдох, два шага, выдох. Снег поскрипывал под кошками, верёвка между нами натягивалась и провисала в одном ритме. Время от времени Миша оборачивался, проверяя, как я, и каждый раз я отвечала кивком, будто докладывая: «У меня все окей, не волнуйся», и уже не думала о том, что он выискивает взглядом кого-то другого.
Где-то на середине склона я поймала себя на странной мысли: а ведь вчера, когда он исчез после душа, я даже не позволила себе подумать о самом простом варианте – что он мог позаботиться о себе. Означало ли это, что я жуткая эгоистка? Возможно. Тут мне следовало над собой поработать.
Укрываясь капюшоном от ветра, который на открытом участке буквально сбивал с ног, я вдруг почувствовала, как мне на плечо легла Мишина рука.
– Как ты? – перекрикивая шум, спросил Горский.
– В порядке! – крикнула в ответ. – Идём!
Гор кивнул, обошел меня, чтобы прикрыть от ветра, и двинулся дальше. Глядя на его широкую спину, я замерла от озарившей меня мысли. Ведь как раз ради этого ощущения я и иду вперед. Не ради рекордов, не ради постов, не ради того, чтобы кому-то что-то доказать. А чтобы снова и снова оказываться в местах, где мы вдвоём идём к общей цели, зная, что если что-то пойдет не так, мне есть на кого положиться.
Гашербрум 1 молча смотрел на нас сверху. Я ещё не знала, пустит ли он нас дальше. Но в тот момент, подтягивая верёвку и выхватывая взглядом Мишин силуэт в брызгах снежной пыли, мне впервые стало по-настоящему не важно, сколько вершин мы возьмём. Главное было другое: не потерять того, кто идёт передо мной, и научиться верить, что он тоже не свернёт с намеченного пути.
Постепенно склон становился круче, снег жёстче, меньше камней. Ближе к обеду облака начали ластиться к хребту. Гора будто говорила: «Я еще не решила вашу участь, ребятки».
Окончательно вымотавшись в тот день, мы все же дошли до второго лагеря, где переночевали, и выдвинулись броском к третьему лагерю, из которого сразу отправлялись на штурм.
Шли мы в хорошем темпе. Миша в этот раз пропустил меня вперед. Я же плелась за Ками, повторяя каждый его шаг. Это всегда немного завораживало. Тело находилось в таком колоссальном стрессе, что на глупые мысли, на ревность и прочее просто не было сил. Пару раз, уже у самой вершины, мне хотелось просто сдохнуть, чтобы прекратить эту агонию. Но я шла и шла. И только на вершине меня вдруг опять накрыло. Не радостью от того, что я это сделала, не облегчением. А новой волной ревности, которую я до конца не успела осмыслить. Вот только в этот раз я ревновала Мишу вовсе не к женщине. Я его ревновала к горам. Это было так же иррационально, как и сегодняшняя сцена, и всё же меня не отпускала мысль, что именно горы всегда будут частью Миши. Их он выбрал раньше, чем меня… А это что-то да значило.
Миша обернулся:
– Ну, какова красота, а!
– Да, – вяло кивнула я.
– Ты окей?
Сложила пальцы в узнаваемый знак. И на подгибающихся ногах пошла вниз. Благо зачекиниться и сделать обязательное фото мы успели. Горский задержал взгляд на мне чуть дольше обычного. Что-то в моей осанке или дыхании ему явно не понравилось, но он промолчал, не став ничего уточнять.
С каждой сотней метров вниз становилось легче. Мозг включался. Возвращалась способность думать, а значит, и способность чувствовать. А чувствовать мне сейчас меньше всего хотелось. Я глубоко вдыхала ледяной воздух. Хо-ро-шо!
Мы выбрали участок между двумя выступами, где ветер был чуть тише, и остановились перевести дух. Снизу, откуда мы пришли, уже тянулись вверх новые группы – яркие точки на белом склоне. И тут я опять заметила красную шапку. Она шла в связке с двумя клиентами, улыбалась, махала кому-то наверх, раздражая донельзя меня своей показной бодростью. Стиснув зубы, я начала спускаться дальше. Мы не без труда разминулись сначала с одной группой, за которой следовала группа барышни в красной шапке.
Отходя в сторону, я заставила себя улыбнуться. К счастью, ни у кого не было сил, даже чтобы просто перекинуться парой слов. Я возобновила шаг, заставляя себя не смотреть за спину. Но в конечном счете все равно не вытерпела и обернулась. И, как на грех, это был момент, когда Горский поравнялся с долбаной красной шапкой! Он ей даже не улыбнулся – отметила я. Хотя, если бы и улыбнулся – ничего страшного! Так я пыталась себя убедить, мысленно повизгивая от счастья! И в
