Даже после того, как он ушел, мы сидим вместе в тишине, разделенные стеной между нами. Я ненавижу ее почти беззвучное сопение остаток ночи, но, по крайней мере, я знаю, что она жива.
У меня звенит в ушах от желания услышать ее сейчас, узнать хоть какую-то зацепку о том, как она собирается его остановить. Но это похоже на все остальные ночи, которые он проводил здесь на прошлой неделе, а она не произносит ни слова. Мой желудок переворачивается, и я закрываю глаза в молитве.
Пожалуйста, пусть это будет в последний раз, Боже. Пожалуйста, отпусти нас.
Вскоре я слышу ужасные звуки, от которых мне хочется вырвать себе барабанные перепонки. Я обхватываю руками согнутые колени и заставляю себя пройти через это с ней, желая вместо этого спасти ее. Мои глаза не перестают гореть, и стыд заливает мою кожу.
Она сейчас не плачет, так что я тоже не буду.
Я не буду плакать.
Я не буду. Я не буду. Я не буду.
Ее тихие слова врываются в мой разум.
Отлично... Теперь они застряли у меня в голове...
Мое сердцебиение останавливается.
Она поет их вслух.
Девочка ни разу не пикнула, пока там был друг моего дяди, но сейчас она поет.
Это мой сигнал? Что я должен делать? Я нужен ей?
— Заткнись. — Грубые слова мужчины вылетают из вентиляционного отверстия. Они звучат медленнее, чем раньше, и их труднее понять.
Что происходит?
Мои уши навостряются, когда ее песня становится слезливой, ее голос дрожит, как будто она сдерживает рыдание.
Я вскакиваю с кровати и надеваю ботинки, которые были на мне, когда капо забрал меня. После того, как я зашнуровываю их, я расхаживаю по комнате, уперев кулаки в бока, и оглядываюсь по сторонам, чтобы посмотреть, нет ли чего-нибудь, что мне нужно. Одно из любимых ругательств моего отца проскальзывает у меня под носом.
Я должен был уже сообразить все это. Я должен был собрать вещи. Я должен был быть прямо у двери. Что бы она там ни делала, это для нашего побега, и я плакал как ребенок, пока она страдала.
Через несколько мгновений песня превращается в низкий вой, и все звуки, кажется, эхом отдаются в моем мозгу. Я кричу во всю мощь своих легких и ударяюсь о стену между нами.
— Прекрати! Прекрати! Ты делаешь ей больно! Прекрати! Прекрати! Прекрати!
Я отлетаю от стены и закрываю уши руками, не в силах больше этого выносить.
Трус, трус, трус. Я такой трус.
Что бы сделал мой отец, если бы увидел меня таким? Почему его до сих пор нет здесь, чтобы спасти меня? Спасти ее от того, что происходит?
Мои холодные слезы свободно текут по моим пылающим щекам. Честно говоря, мне не нужно гадать, что сказал бы мне мой отец. Ответ — ничего, но если бы он нашел меня сейчас, то оторвал бы мне уши. У меня уже болят бока головы от того, как сильно я пытаюсь отгородиться от всего руками. Мое сердцебиение громко отдается в ушах, а шаги становятся все быстрее и быстрее, пока чья-то рука не обхватывает мое запястье.
Я, заикаясь, делаю шаг в сторону от него. Мои глаза расширяются в темноте, когда я вижу девочку, которая не давала мне сойти с ума с тех пор, как я попал сюда.
— Это ты. Ты... ты в порядке...
Она внезапно сжимает меня так крепко, что я едва могу дышать. Я слишком потрясен, чтобы ответить на объятие, но она все равно отпускает меня слишком быстро. Когда она отступает, то разглаживает свою ночную рубашку и одаривает меня широкой зубастой улыбкой. Ее светлые волосы заплетены в неряшливую косу, а глаза мерцают в тусклом свете, когда она тоже оглядывает меня.
Видит ли она парня, который позволил ей пожертвовать собой, чтобы спасти нас обоих? Что я трус, раз позволил ей пострадать? Потому что именно это я чувствую прямо сейчас, и я не могу не задаться вопросом, почему она вообще беспокоится о моем спасении. Для нее было бы безопаснее убежать одной.
— Пойдем. — Она берет меня за руку. — Сюда.
Я инстинктивно обвиваю ее руку своей, позволяя ей вывести меня в коридор. Только после того, как я ступаю на толстый ковер, мое сердце замирает по другой причине.
Это первый раз, когда я держу девушку за руку.
Осознание этого заставляет меня споткнуться, и она сжимает меня крепче, чтобы поймать. Мои щеки пылают от смущения, но я не сдаюсь и беру инициативу на себя.
— Я знаю дорогу, — бормочу я. Она поджимает губы и хмурит брови.
— О, я думала... — Она качает головой. — Хорошо, я пойду за тобой.
Я провожу ее мимо ее комнаты, прежде чем остановиться. Мои зубы сжимаются от злости на того, кто находится за этой закрытой дверью. Меня подмывает открыть ее, чтобы посмотреть, кто это, но я боюсь рисковать. Ее глаза обшаривают коридор, более бдительные, чем у меня. Нам нужно выбираться отсюда, но я должен знать.
— Где этот человек? Ты знаешь, кто это был?
— Нет. — Она вытирает свои блестящие щеки. — Но я... я думаю, он мертв.
Мои глаза расширяются.
— Ты убила его?
Она пытается вырвать свою руку, но я не отпускаю ее. Ее подбородок приподнимается, и она встает так высоко, как только может, по-прежнему доставая мне только до плеча.
— Я надеюсь на это, — говорит она как ни в чем не бывало, как будто насмехается надо мной, чтобы посмотреть, как я отреагирую.
— Как ты это сделала?
— Я хотела причинить ему боль, но могла только обмануть его. От его лекарства я устаю, поэтому вместо того, чтобы принять его, я вылила всю бутылку ему в напиток.
Улыбка расползается по моему лицу.
— Хорошо. Пошли.
Ее улыбка милая, немного злая, и ее рука сжимает мою еще крепче, когда она мчит нас обоих вверх по лестдевонаходитсязнатведь дверь в подвал не заперта и легко поворачивается в ее маленькой ручке.
— Думаю, они не думали, что мы попытаемся сбежать, — шепчет она.
Или они знают, что мы не можем...
Я качаю головой и отбрасываю эту мысль в сторону, чтобы не сглазить нас.
Деревянные полы старого особняка обычно скрипят, но она знает, какие доски бесшумны, а из-за каких мы можем погибнуть.
Она сворачивает в коридор для прислуги, который ведет прямо на кухню. Мы опускаемся на четвереньки в темной комнате и ползем по островку столешницы к большой двери для собак.
Когда она без проблем пролезает внутрь, в
