угасающий свет, на стенах пляшут тени. Когда листья снаружи колышутся на ветру, они обманывают меня, заставляя думать, что дверь открывается, и все мои мышцы пытаются выпрыгнуть из кожи и убежать.
Еще недостаточно темно, а значит, слишком рано для того, что мы планировали. Что, если она не готова?
Я подавляю приступ тошноты, когда шаги приближаются. Я ни за что не отвернусь от двери, даже для того, чтобы выплюнуть свой поздний обед.
— Гребаный садовник, — ворчит капо. — Я вызову замену завтра. Этот идиот наступил на садовые ножницы и чуть не отрезал себе палец на ноге. Антонелла видела все это.
Он проходит мимо наших комнат, и облегчение замедляет мое бешено колотящееся сердце. Я хочу убраться отсюда к чертовой матери, но в этом плане, который придумала девчонка, отсутствуют основные детали, о которых она мне не говорит. Меня нервирует, что я не знаю, что у нее на уме, и если она пострадает из-за меня, я никогда себе этого не прощу.
Как только голос капо полностью затихает в коридоре, я выпускаю матрас из своей мертвой хватки и заваливаюсь на бок. Я стою лицом к стене между мной и девчонкой, когда слышу легкий шорох. Три негромких удара в стену рядом с моей головой, и я улыбаюсь.
— Мальчик? — ее шепот доносится сквозь вентиляционное отверстие в изголовье моей кровати. Я без колебаний отвечаю на стук и переворачиваюсь на живот, чтобы ответить.
— Я здесь, девочка.
— Ты всегда смеешься надо мной за то, что я тебя так называю. — От ее мелодичного хихиканья моя улыбка становится шире. — Это наша последняя ночь. Ты, наконец, скажешь мне свое имя?
Я вздыхаю.
— Я не могу. Но, может быть, если ты скажешь мне свое...
— Ага, точно. — Она фыркает. — Если ты не назовешь мне свое имя, я не назову тебе свое.
Она пытается отыграться, но я могу сказать, что задел ее чувства. Как только мы сбежим, будет безопаснее, если она не узнает, что сын босса был использован в каком-то извращенном заговоре мести его собственным дядей. И если она здесь, внизу, значит, ее семья каким-то образом уже предала мафию.
При этой последней мысли мое любопытство берет верх, и я не могу с этим смириться.
— Хорошо, тогда что, если ты хотя бы скажешь мне, почему ты здесь?
— Эм... мои родители умерли. У меня никого не осталось, поэтому я здесь.
Я хмурю брови. Учитывая, через что она проходит, должно быть что-то большее. Я открываю рот, чтобы задать еще несколько вопросов, но она перебивает меня.
— А как же ты? Я сказала тебе, почему я здесь. Теперь ты.
Черт. Я должен был догадаться, что она спросит меня то же самое. Я ищу способ объяснить, сохраняя при этом ее безопасность.
— Я думаю, что… Клаудио хочет унаследовать бизнес моего отца. Если меня не будет, эм...рядом, ему будет легче взять управление на себя. Он всегда был ревнивым.
Последняя часть, возможно, звучит чересчур, но я благодарен, когда она отвечает и добавляет больше информации.
— Кто-то забрал бизнес и моего отца. Почему люди такие злые?
Я пожимаю плечами, хотя она меня не видит.
— Я не знаю. Это мой мир.
Это и твой мир тоже?
— Антонелла разрешила мне сегодня поиграть в саду. — Она меняет тему, но я боюсь давить на нее еще больше, поэтому позволяю. — Она показала мне свой любимый цветок, тюльпан Королевы ночи. Я также помогала ей в оранжерее.
Моя мама и тетя Антонелла обожают этот сад. Мама изучала растения до того, как бросила работу и стала женой босса, и я думаю, она скучает по этому. Меня не интересуют цветы, но я бы все отдал, чтобы прямо сейчас выйти на улицу.
— Фу. Нечестно. Она всегда выводит тебя на улицу.
Она снова хихикает.
— Ну, по крайней мере, тебе не пришлось вчера исповедоваться.
— Исповедоваться? В чем ты хочешь признаться? Ты всего лишь ребенок.
— Я не знаю. — Ее голос становится низким и мягким, как будто она смущена. — Священник говорит, что я лгунья.
— Лгунья? — у меня сжимаются кулаки. — Кто из священников это был? Скажи мне, и я...
— Ты что? — ворчит она. — Он взрослый. Мы ничего не можем сделать, особенно здесь, внизу.
Я фыркаю и качаю головой.
— Ладно. Расскажи мне план еще раз.
— О, сегодня я разобралась с остальным. — Волнение заставляет ее говорить быстро, но приятно снова слышать, что она счастлива. — Мы проберемся на кухню и выйдем через дверь для собак в сад. Там есть букет черных и фиолетовых цветов, которые скрывают дыры в сломанной стене.
— Ты смогла найти все это, пока Антонелла нянчилась с тобой? — мои брови хмурятся, и я, прищурившись, смотрю на обои, пытаясь представить девушку по ту сторону.
— Тс-с. Как только у нее появляется свой журнал сплетен, она не обращает на меня внимания. Сегодня ночью мы воспользуемся этими дырами и выберемся отсюда.
— Ладно, звучит заманчиво. Но прежде всего, как ты собираешься справиться с тем мужчиной, и как мы пройдем мимо...
— Дворецкого. Горничных. Садовника...
На этот раз текст начинается в спешке, и я вздыхаю, когда ее шаги удаляются от вентиляционного отверстия. Девчонка упрямая. Как только она решит, что больше не хочет разговаривать, никакие мои слова не заставят ее передумать.
Как всегда, она отказывается говорить об этой важной части плана. Та, с которой я не имею ничего общего, и мне снились кошмары, в которых я представлял, как она проходит через это в одиночку.
Водитель, капо и священник… Судья, крестная мать и отец, я умоляю их уйти. Я умоляю их уйти.
Мы выберемся отсюда. Я клянусь в этом.
Она не перестает петь, даже когда ночь погружает мою комнату в темноту. В конце концов, ее нервы, кажется, берут верх, и чем быстрее она произносит слова, тем быстрее они слетаются воедино.
...водитель, капо и священник. Судья...
— Принцесса… Я скучал по тебе. — Ее песня обрывается всхлипом. Дверь со скрипом открывается, и я задерживаю дыхание. — Мне пришлось работать в воскресенье, так что не мучай меня сейчас. Иди прими лекарство. — Его хриплый голос действует мне на нервы, когда его слова невнятно проникают сквозь стены.
Я не совсем понимаю, что происходит в этой комнате, но мне и не нужно этого знать. Одни только звуки кажутся неправильными, когда они проникают мне под кожу, не давая уснуть спустя часы после того, как все закончилось. Я бы скорее отрезал себе уши, чем слушал, но я должен знать, что с девочкой все в порядке.
